Самоплясовъ старался замять разговоръ. Докторъ Клестовъ очутился въ неловкомъ положеніи и не зналъ, что говорить.
— Выпить? — сказалъ Холмогоровъ. — А вотъ это дѣло другое… Это можно…
— Ну, въ такомъ случаѣ будь виночерпіемъ и разливай… — нашелся Самоплясовъ. — Докторъ, пожалуйте по рюмочкѣ.
— Виночерпіемъ могу быть въ компаніи. Это дѣло десятое… — согласился Холмогоровъ и началъ наливать въ три рюмки.
Только что стали садиться за столъ, прибѣжалъ учитель Мишукъ. Онъ буквально прибѣжалъ изъ своей школы, былъ запыхавшись и весь красный отъ пота.
— Кончилъ. Распустилъ своихъ мальчишекъ, говорилъ онъ и тутъ-же сообщилъ, что и батюшка, отецъ Іовъ, вслѣдъ за нимъ идетъ.
— Тогда придется подождать. Пускай они вдвоемъ догонятъ насъ у закуски, — сказалъ Самоплясовъ и велѣлъ ставить пятый приборъ, что Колодкинъ сейчасъ и исполнилъ.
— А насчетъ облавы я все уладилъ, — продолжалъ учитель, выпивъ водки и закусывая сардиной. — Сотскій все устроитъ и будетъ это все подъ наблюденіемъ нашего волостного писаря Взорова. Но разумѣется, надо и Взорову дать встать на номеръ, потому что охотникъ онъ тоже страстный, и кромѣ того, какъ хочешь, и начальство тоже… Пятьдесятъ человѣкъ сотскій сгонитъ бабъ и мужиковъ для загона.
— Взорова я съ удовольствіемъ приглашу, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Я даже люблю Взорова. Вотъ, баринъ, у кого стиховъ-то въ башкѣ понасажено! — отнесся онъ къ Холмогорову. — И стихи все самые что ни-на-есть скоромные… И къ чему угодно у него стихи и прибаутки. Такъ и садитъ, такъ и садитъ! Да вѣдь къ мѣсту…
— Циникъ… — процѣдилъ сквозь зубы докторъ про писаря. — И безсмысленный циникъ…
— Зато, Гордѣй Игнатьичъ, охота черезъ него удастся. Здѣшніе бабы и мужики неохотно идутъ на облаву, избаловавшись. А онъ пошлетъ сотскаго и сгонитъ, — сказалъ учитель. — А Капитонъ Карпычъ ужъ отъ своихъ щедротъ дастъ по тридцати или сорока копѣекъ. Онъ и егеря Пафнутьева подсдобитъ. А у того и рогъ есть.
— Рогъ-то и мы съ собой привезли, — похвастался Самоплясовъ.
Онъ отправился къ себѣ въ спальню и затрубилъ въ мѣдный охотничій рогъ, а затѣмъ послышались звуки трещетки.
Очевидно, все это ему нравилось, было для него вновѣ и тѣшило его.
— Совсѣмъ ребенокъ… Совсѣмъ мальчишка… — презрительно усмѣхнулся Холмогоровъ, подергивая свои усы.
— Всякая музыка у насъ есть. Все съ собой привезли… — похвастался Самоплясовъ, выходя изъ спальни, и пустилъ въ ходъ граммофонъ, который тотчасъ запѣлъ задавленнымъ, хриплымъ голосомъ какой-то цыганскій романсъ.
Въ это время вошелъ священникъ отецъ Іовъ.
— Трапезуете? — спросилъ онъ, держа лѣвую руку на желудкѣ, а правою поправляя волосы. — Я тоже зашелъ насчетъ трапезы поговоритъ, но только поминальной.
— Милости просимъ, батюшка… Пожалуйте…
— Не садимся за столъ и ждемъ васъ… Вотъ сюда прошу присѣсть, — предлагалъ Самоплясовъ и поставилъ ему стулъ.
— Да насчетъ этой-то трапезы вы меня оставьте… Я ужъ дома похлебалъ и подзакусилъ, а вотъ поминальная-то трапеза за упокой вашего папаши… — продолжалъ священникъ. — Меня сейчасъ волостной старшина нашъ Распоркинъ надоумилъ. Вѣдь трапезу-то для здѣшней родни будете устраивать… А родни у васъ уйма. Всѣ объявятся родней. Такъ предлагаетъ онъ вамъ волостное правленіе. Тамъ храминка о шести окнахъ. Тамъ и земскій судитъ, тамъ мы и чтенія христіанскія устраивали.
— Ну, что-жъ, чего-бы еще лучше! Спасибо Распоркину, — сказалъ Самоплясовъ.