— Знаете-ли вы, что на небѣ среди звѣздъ есть Песъ? — ораторствовалъ Самоплясовъ.
— Ну, ужъ этого не можетъ быть, Капитоша… Заврался. Зачѣмъ-же насмѣхаться-то надъ нами. Брось, — махнула рукой тетка.
— А я вамъ говорю, что есть. Астрономія эта самая доказываетъ, что есть. Мнѣ въ Петербургѣ знакомый студентъ показывалъ вотъ въ эту самую трубу, что я привезъ. Съ чердака мы смотрѣли, и я въ лучшемъ видѣ его видѣлъ. Среди звѣздъ.
Феничка захихикала и спросила:
— Зачѣмъ-же, братецъ, онъ тамъ шляется?
— Вотъ дура-то! Не шляется онъ тамъ, а это звѣзда… Звѣзда такъ называется. Даже и не звѣзда, а созвѣздіе. Чего ты смѣешься-то? Чего смѣешься? Вѣдь ты сѣрое невѣжество изъ себя представляешь.
— Ну, Капитоша, не повѣрю и я, чтобы на небѣ песъ былъ, — сказала тетка.
— Да не живой песъ, а звѣзды Пса. Понимаете, звѣзды. Про звѣзды Бѣлой Медвѣдицы слыхали?
— И про медвѣдицу не слыхали. Да и не можетъ этого быть, чтобы звѣрье къ святымъ угодникамъ на небо попало.
— А я вамъ говорю, что есть и Левъ, и Змѣя, и Слонъ, и Крокодилъ. Это все звѣзды. Ну да, я вижу, что васъ не вразумишь. Невѣжество невѣжествомъ и останется, — закончилъ Самоплясовъ. — Тетенька, я пойду въ пріемный покой къ доктору Гордѣю Игнатьичу, — прибавилъ онъ и сталъ надѣвать щегольской нагольный полушубокъ съ расписной и расшитой грудью.
Но Самоплясову не дали спокойно выйти на улицу. Въ сѣняхъ, на лѣстницѣ и подъ навѣсомъ двора ждали его разные деревенскіе родственники и родственницы, которыхъ тетка Соломонида Сергѣевна не допускала до племянника, говоря всѣмъ, что онъ спитъ.
— Здравствуй, Капитонъ Карпычъ, — сказалъ ему въ сѣняхъ худощавый съ темнымъ лицомъ и бородой клиномъ пожилой мужикъ въ нанковомъ сѣромъ казакинѣ, опоясанномъ краснымъ кушакомъ, въ подшитыхъ кожей валенкахъ и въ шапкѣ, изъ которой торчали и вата, и пухъ. — Съ пріѣздомъ тебя…
Мужикъ снялъ желтой кожи старую рукавицу съ правой руки и протянулъ руку.
— Здравствуй, Семенъ Яковлевъ, здравствуй, — отвѣчалъ Самоплясовъ, неохотно принимая его жесткую руку. — Что скажешь хорошенькаго?
— Да вотъ поздоровкаться пришелъ и поздравить съ пріѣздомъ тебя и съ капиталами. Какіе капиталы-то получилъ! Страсть! Вотъ черезъ эти капиталы и спѣсивъ сталъ.
— Чѣмъ-же спѣсивъ-то? — сказалъ Самоилясовъ, не останавливаясь и спускаясь съ лѣстницы въ нѣсколько ступенекъ на дворъ, — но тутъ-же натолкнулся на женщину въ заячьемъ шугаѣ съ головой, закутанной въ пестрый байковый платокъ.
— А тѣмъ, что вотъ вмѣсто того, чтобъ впуститъ къ себѣ родственника да чайкомъ попотчивать и стаканчикъ ему поднести — ты его держишь въ сѣняхъ, какъ пса… шелудиваго, прости Господи!
— Да я сегодня проспалъ долго, со вчерашней дороги уставши, а потомъ проснулся, такъ до того ли мнѣ было! Нужно одѣться… Вотъ бѣгу къ доктору повидаться. А что до угощенья, то это все получите полностью послѣзавтра послѣ заупокойной обѣдни. Приходи къ обѣднѣ. Здравствуй, здравствуй… — здоровался Самоплясовъ съ кланявшейся ему женщиной въ заячьемъ шугаѣ и поздравлявшей его съ пріѣздомъ.
— Капитонъ Карпычъ! Али не узналъ? Вѣдь я тебѣ родственницей прихожусь, — удивленно произнесла женщина въ шугаѣ. — Матрена Игнатьевна я…
— Помню Матрену Игнатьевну, помню… Я и сказалъ: здравствуй…
— А что-жъ по имени-то не повеличалъ? Я тебя — Капитонъ Карпычъ, а ты только: здравствуй.
— Да нынче эти величанья-то даже и не въ модѣ. А вотъ послѣ завтра по упокойникѣ папенькѣ обѣдня, такъ ты и приходи за поминальный столъ, Въ старой избѣ кормить будемъ.