Где-то через час, исчиркав несколько листов в черновике, с облегчением откинулся на спинку стула и отложил в сторону китайскую чернильную ручку. Почерк, кстати, когда не задумываюсь над ним, получается «как кура лапой».
Первоначальный страх, что это не угол в треугольнике тупой, а я, сменился заслуженной гордостью — «кое-что могем». Вроде бы и не высока преграда — курс геометрии за восьмой класс, но за последнюю треть века я стал сугубым гуманитарием, у которого синусы-косинусы вызывают паническую реакцию. Но теперь я уверен, что прикидка сил была правильной — к субботе восстановить всю геометрию в памяти реально.
Особо радовала прорезавшаяся острота и резвость мышления. Всё же с возрастом способности мозга снижаются, причем настолько постепенно, что тебе это и не заметно. И только резкое омоложение дало мне возможность почувствовать разницу. Мозг работает как губка, интенсивно, чуть ли не урча от удовольствия, впитывая новые знания, и, как луч лазера, играючи препарирует логические конструкции.
«А неплохой мне процессор достался», — подвел я промежуточный итог, — «надо его холить и нежить, к примеру, давать вовремя отдохнуть. А лучший вид отдыха — это смена деятельности. Иди сюда, биология, полистаю я тебя…».
Звонок грянул неожиданно, оторвав меня от изучения тонкостей химического равновесия. Я изумленно похлопал глазами: «кого это чёрт принес»?
— Ловко ты от контр увернулся, — с завистью заявил Паштет с порога. — Один щелобан от стены, а сколько плюсов!
— Не слушай этого балбеса, — возникла за его плечом разрумянившаяся от морозца Света, — он сегодня по инглишу два трояка сразу схлопотал, теперь боится, что его в поход на каникулах не отпустят.
— Проходите, гости дорогие, — посторонился я, вглядываясь в своих товарищей и по-новому знакомясь с ними.
Зашедший первым Паштет быстро скинул ботинки, вздёрнул на вешалку потертую куртку и, слегка косолапя, уверенно направился в мою комнату, освобождая место для Светы. Высокий, крупный, круглолицый, с небольшим курносым носиком, засыпанным неяркими веснушками, тускло-рыжеватой шевелюрой и маленькими голубенькими глазками, он был лишь чуть моложе уже основательно поистершегося в моей памяти образа.
Света отпихнула ногой брошенный в прихожке портфель Паштета, разгребая себе пяточек для маневра, и начала снимать пальто. Я протянул руки, чтоб его принять.
— Ты это что? — удивленно замерла она в неудобной позе.
— Пальто помочь повесить… — с недоумением откликнулся я.
— Да… Крепко тебя приложило… — кривовато улыбнулась Света, удивленно покачивая головой. — Ты мою просьбу выполнил?
— Каку-таку просьбу?
— Плиточку волшебную пометил?
Я шагнул вперёд и взял лёгкое пальтишко.
— Не холодно в таком бегать сейчас? На улице не лето.
— Ничего, я короткими перебежками, по два-три прыжка. От дома к метро, от метро к школе. Не шубу же сейчас носить. Ты как? — она встревожено уперлась взглядом мне в глаза.
— На западном фронте без перемен, — теперь пришла моя очередь кривовато улыбаться. — Жить можно. Гони Паштета руки мыть, и на кухню давайте. Будем практиковать высокое искусство приготовления горячих бутербродов.
— Горячих? Это как?
— Сейчас покажу. Я в старой «Работнице» недавно рецепт видел. Легче сделать, чем рассказывать. Кыш глистов с рук смывать, — и я пошёл на кухню приводить в порядок мысли.
Появление Паштета всколыхнуло во мне старое чувство вины, хотя разве я был виноват, что он лег за Пянджем? Светка же привела в недоумение тем, что первое впечатление о ней совсем не совпало с воспоминаниями. Да, красавицей её не назовешь, это факт. Но и точно не «уродина», как я думал раньше.