— Пристав Тимченко участвовала в исполнительном производстве (события которого и разбираются судом) непонятно в каком качестве, и следовательно незаконно. Это очень важное обстоятельство дела, которому суд не счел нужным дать должную оценку. Полагаю, что показания человека, который незаконно проник в нашу квартиру, незаконно выступал от имени судебного пристава, — не должны учитываться судом, как «доказательства» полученные с явным нарушением закона! По закону так и должно быть. После наших настойчивых просьб, Тимченко представилась нам стажером (позже на суде выяснилось, что у нее 30-летний стаж работы приставом, т. е. представиться стажером, это скорее просто издевательство), но своей фамилии нам она так и не назвала, документы, удостоверяющие личность, не показала. Позже, когда мы пытались возбудить против нее уголовное дело в прокуратуре по статье незаконного проникновения в чужую квартиру, она представила в качестве оправдания своего появления в нашем доме разрешение старшего судебного пристава Заельцовского р-на Саблина. Это разрешение написано Саблиным задним числом (никто нам это разрешение естественно не показывал, обстоятельства его написания приставы описывали весьма противоречиво, а в акте, с которым к нам пришла пристав Конюхова, фигурировала не Тимченко, разрешение которой якобы было дано заранее, а пристав Старцев, который должен был по первоначальной версии Конюховой подъехать, но чуть позже). Однако, даже если закрыть глаза на эти темные стороны появления данного разрешения его светлости Саблина — остается факт незаконности этого разрешения. Действительно, в соответствии с Законом РФ об исполнительном производстве (ст.11), пристав может участвовать в исполнительном производстве в «чужом» районе, только при условии, если производство начато в его районе и затем было передано в другой р-он (но в нашем случае исполнительное производство начато в Заельцовском районе, никуда не передавалось, действия производились Заельцовским ФССП, а Тимченко работала в Советском ФССП). Таким образом, ясно, что Саблин написал такое разрешение, выгораживая свою сотрудницу Конюхову (которая допустила участие в производстве постороннего лица) и ее подружку пристава Тимченко. Учитывая все это можно ли считать Тимченко однозначно незаинтересованной и объективной? Мог ли незаинтересованный человек, поехать за тридевять земель, незаконно участвовать в исполнительном производстве, выдавая себя за пристава-стажера, рискуя своей репутацией, работой и добрым именем? — Здравомыслие подсказывает, что нет. Все как раз указывает на обратное — только заинтересованный человек может вести себя подобным образом. И тот факт, что суд и прокуратура до сих пор всячески выгораживают Тимченко в данной ситуации, на мой взгляд, не отвечает объективным законам справедливости. Более того, прокурор Утян (Заельцовская прокуратура) пригрозил мне, что если я буду и дальше настаивать на привлечении Тимченко к уголовной ответственности, то это меня привлекут, а не ее, — я был вынужден поверить в этом прокурору на слово.
Почему суд счел несущественным наше нарушенное право — узнать на каком основании Тимченко присутствовала в рассматриваемом исполнительном производстве и отклонил наше ходатайство о соответствующем запросе по месту работу Тимченко? Это явное нарушение наших прав на защиту, поскольку, мы планировали и могли документально доказать заинтересованность Тимченко в соблюдении интересов Ларисы!
— Конюхова, параллельно с данным разбирательством (в суде 1-ой инстанции), находилась со мною в сложных судебных отношениях: я возбудил против нее административное дело о незаконности ее действий, она в ответ возбудила против меня совершенно абсурдное административное дело о том, что я не предоставил указанные в списке для описи предметы. А учитывая, что оба дела были разрешены судом в мою пользу, а Конюхову уволили с работы по результатам этих разбирательств, это добавляет еще один мотив необъективности Конюховой как свидетеля — досада и мщение. Данное обстоятельство, безусловно, делает показания Конюховой необъективными и заинтересованными. Наличие указанных выше дел противная сторона не отрицала, проверить их наличие не предоставляло никакого труда.
Во всех трех административных делах участвовали приставы Конюхова и Тимченко, в двух они привлекали в качестве свидетелей Ларису и ее подруг, проходящих свидетелями по данному делу. Во всех трех случаях приставы, как выяснил суд, нас ложно обвиняли, что явно указывает на их заинтересованность и сговор в нашем очернении. Т. е., в данном случае либо Лариса и ее подруги выступали свидетелями в пользу приставов, либо приставы выступали свидетелями в пользу Ларисы! Это реальный повод для сговора их между собой, с целью оказать взаимопомощь друг другу. Однако суд не принял это во внимание.
Динамика этих дел (сопоставление дат) четко показывает, что приставы Конюхова и Тимченко, когда давали свои показания по данному делу, были уже в курсе, предъявленного мною Конюховой обвинения, не говоря уже о том, что сами они возбудили административные дела и против меня и против Натали, и, естественно, они давали свои показания с учетом этого. А это очевидно не могло не сказаться на их объективности и беспристрастности. Действительно, Конюхова представляла интересы ФССП в этих делах, была ответчицей по административному делу, возбужденному мною. Пристав Тимченко, естественно соблюдая цеховые традиции, поддерживала во всем Конюхову, что мы и наблюдали в ее показаниях. Например, они дружно утверждали, что Вайнер была понятой, а Натали нет, и только под давлением фактов они в конечном счете признали обратное. И после этого, судья Сергеева утверждает, что свидетели не заинтересованы в лжесвидетельстве, в очернении меня и Натали?
Полагаю, только необъективность судьи или ее нежелание разбираться в деталях дела могла привести к выводу о незаинтересованности свидетелей с учетом реальных обстоятельств дела, о которых я только что упомянул. Полагаю, что судье хорошо известно, что стороны в любом деле считаются заинтересованными в юридическом смысле этого слова, а ведь оба пристава были именно такими сторонами в делах по разбираемой ситуации, но в иных судебных разбирательствах! У них были все основания из мотива самооправдания, из мотива сокрытия своего незаконного поведения на исполнительном производстве, очернить нас и представить нас преступниками.
В приговоре утверждается, что суд доказал, что оскорбления были произнесены и были произнесены нами в адрес Ларисы целенаправленно для унижения ее чести и достоинства, однако это противоречит фактическим обстоятельствам дела.
приговор Ларисе.
Но предположение не может быть положено в основу приговора.
Сомнителен и вывод суда о наличии умысла в оскорблении. Ситуация, сложившаяся в тот момент, была чрезвычайно психологически напряженной, полной провоцирующих факторов. В данной ситуации все наши слова надо оценивать как характеристику этой непростой и оскорбительной для нас ситуации. Начиная с неожиданного и неприятного посещения нашей квартиры приставами (что уже для любого нормального человека — стресс), с учетом моего болезненного состояния в этот вечер (ждал «Скорую») и заканчивая противоправными действиями пришедших в наш дом людей. Всё это четко подтверждается материалами дел.
«Имели место факты, когда суды игнорировали показания осужденных, не сопоставляли их с другими доказательствами, что приводило к необоснованному осуждению».
Значит опять «для галочки» областной суд побил себя в грудь и признал свою вину, но в реальном деле, рассматриваемом уже после этого самобичевания, он пропустил дело с теми же самыми нарушениями законности.
5) «По смыслу закона…в приговоре должны быть четко указаны, какие конкретно действия совершены каждым из соучастников преступления. Суд должен обосновать квалификацию в отношении каждого подсудимого».
Действительно, закон четко требует, чтобы вина подсудимых была персонифицирована. Однако, в своем заявлении на следующий после «событий» день Лариса писала: «Мой муж и его сожительница Натали стали оскорблять меня грубой нецензурной бранью, унижая мою честь и достоинство» (л.д.56).
Позже, через 3 месяца после рассматриваемых «событий», Лариса указывала уже на суде (л.д.78): «Натали кричала: «Не сметь трогать мою стиральную машину». Он кричал на меня: скотина, сволочь, отцепите ее от меня. Натали говорила на меня дрянь. Нецензурной брани не было».
И только ближе к концу разбирательства появились показания, что и я и Натали обозвали ее «сволочь и скотина», что и вошло в приговор суда. Но почему же суд никак не оценил противоречий в показаниях Ларисы? Свидетели, как показывают материалы дела, тем более не последовательны в своих показаниях.
Почему же такие показания Ларисы суд однозначно квалифицировал как «достоверные, последовательные и не противоречащие показаниям свидетелей»? Чем он объяснил трансформацию ее показаний от одной даты к другой? Причем чем дальше от событий, тем более подробно Лариса описывала разбираемую ситуацию — одно это уже должно было насторожить суд! Логика подсказывает, что у суда была некая заинтересованность так трактовать материалы дела.
6) В приговоре утверждается, что суд доказал, что Лариса сдергивая с меня халат, выставляя голым (в плавках) перед чужими женщинами и удерживая больного на холодной лестнице действовала неумышленно, поэтому в ее действиях нет состава преступления по ст.130 УК РФ, однако это противоречит фактическим обстоятельствам дела.
Совсем другой логики придерживался суд, оправдывая действия Ларисы и ее подруг. В «Обзоре Облсуда» (стр.13) указано: Опять суд посыпает свою голову пеплом, но поскольку уже покаялся, то видимо считает возможным опять допускать те же самые нарушения. Ведь он же сам себе и отпустил свои грехи.
Утверждение Ларисы, что она якобы схватилась за мой халат, чтобы не упасть — не выдерживает критики. Почему суд (апелляция и кассация) сочли установленным, что Лариса держалась за мой халат, потому что мы ее били? Как раз эта часть действий (ст.115 УК РФ) судом не исследовалась, дело в этой части было прекращено. Это явно недопустимое и несоотносимое доказательство, но это явно влияет на оценку ситуации, поскольку не только оправдывает Ларису (предоставляя ей мотив удержания халата), но и усиливает мою вину. В «Обзоре Облсуда» (стр.18) указано: — Опять наш случай.
Кроме того, слово «схватилась» подразумевает кратковременность действий, а пристав Тимченко (с ее слов в протоколе) с трудом оторвала руки Ларисы от меня. И сделала это Тимченко только после «десятой» моей просьбы о помощи, она как будто ждала, пока я совершу что-нибудь незаконное и только не дождавшись, отцепила от меня Ларису. Это подтверждается словами Тимченко, как на этом суде, так и на суде по выселению у Федерального судьи Советского района Протопоповой, а также подтверждается отмеченными всеми свидетелями моей просьбой, обращенной к Тимченко, чтобы она отцепила от меня Ларису. Тимченко же сообщила суду: «Я пыталась схватить Ларису за руку и оттащить» (178–179 л.д.) — что явно указывает на то, что Лариса сознательно и очень крепко держала меня за халат, удерживая на сквозняке, сопротивлялась Тимченко и попытка последней оттащить ее от меня удалась той не сразу. Если бы ситуация была другой, пристав оттаскивала бы меня от нее, а не наоборот. Сама Лариса указывала, что она долго не отцеплялась, поскольку «вошла в ступор», однако психиатрическая экспертиза, выполненная по инициативе органов дознания (в рамках уголовного дела по ст.112 УК РФ по данной же ситуации), четко содержит выводы, что Лариса в данной ситуации способна была постоять за себя и никаких предпосылок попадания в ступор медики не обнаружили.