Степан Родионов нагнулся с седла, слепил снежок, хотел его метнуть, как мальчишка, в Егора — Ефремов показал ему взглядом на широкую спину Якуба, ехавшего впереди, и Степан вовремя спохватился.
Давно не видели они снега, но Егор не радовался. Он как-то поник, сгорбился, с трудом держался в седле.
— Что с тобой? — тревожно спросил Ефремов.
— Грудь заложило, — ответил старый кузнец. — Дышать мне трудно.
Высоко поднялись они в горы. У всех перехватывало дыхание, темнело в глазах. И костер вечерами горел бледным, слабым пламенем. Он тоже задыхался в разреженном воздухе.
А тропа вела их все выше. Проваливались в сугробы. Тянули на веревках обессиленных лошадей и верблюдов. Местами приходилось вырубать ступени во льду и карабкаться, как по лестнице. Если поскользнешься — полетишь в пропасть.
Егору с каждым днем становилось все хуже, сдавало старое сердце. И как-то морозным, туманным утром он уже не смог встать на ноги.
— Ну вот, сержант, и конец мой пришел, — тихо сказал он склонившемуся над ним Филиппу. — Не видать мне больше родной сторонушки. А вы идите. Бросьте меня и идите.
Он привстал и прислушался:
— Что это? Будто гармошка?
— Да нет, то Якуб на дудке играет.
— А похоже на нашу, русскую, — вздохнув, сказал Егор, снова ложась на кошму.
Больше он уже не вставал. Еле уговорил Ефремов Кривого Якуба задержать караван хотя бы на день.
В полдень Егор умер. Решили похоронить его по-православному, по-русски, хотя не было кругом ни бревна для креста, ни доски для гроба. Завернули тело в чистую холстину и понесли вдвоем со Степаном в сторону от дороги, за скалу, подальше от глаз чужих людей, от подозрительного Якуба. Там вырубили топорами яму в мерзлых камнях, положили покойника в эту могилу.
По щекам Степана Родионова текли слезы, замерзая на ветру. Сержант снял шапку, срывающимся голосом запел не забытые с детских лет слова молитвы:
Христос воскресе из мертвых,
Смертию смерть поправ…
Дальше петь не смог: задохнулся, перехватило дыхание. Завалили могилу камнями и долго стояли молча.
А утром пошли дальше. Снова рубили ступени, лезли на отвесные скалы. С обмороженных щек клочьями слезала кожа, руки, изрезанные о лед, покрылись язвами. И когда Кривой Якуб однажды сказал: «Каракорум, последний перевал», — Филипп Ефремов даже не обрадовался и не очень поверил ему.
Каракорум вроде и не похож был на перевал — просто узкая долина в горах, черные камни торчат из-под снега, стоит маленькая глиняная молельня со сквозными окошками. В них посвистывает ветер. Никаких обрывов крутых не видно.
Но это действительно был Каракорум, высочайший перевал на пути в Индию. И русские беглецы оказались первыми из европейцев, поднявшимися на его почти шестикилометровую высоту.
Дальше начался заметный спуск, и путники повеселели. Хотя радоваться было еще и рано и опасно. Тропа лепилась к склону горы над темными пропастями, где шумела внизу вода. Местами приходилось перебираться через расщелины по шатким висячим мостам из древесных сучьев.
И тут случилось несчастье. Ефремов вдруг услышал стук покатившихся камней за спиной, храп лошади, испуганный вскрик. Оглянулся — лошадь Степана Родионова оступилась, оборвалась со скалы, полетела в пропасть. Только глухой стон разнесло по горам эхо, и все стихло.
Филипп Ефремов остался один. И так тяжело ему было, что, когда караван пришел в Лех, решил он здесь отстать от него, чтобы отдохнуть и набраться сил для дальнейших странствий.
Без малого месяц прожил Ефремов в Лехе. Отогревался на солнце, залечивал язвы у знахарей, бродил по окрестным горам, откуда весь городишко открывался, как в чашке. Был он невелик, в половину менее Бухары. Дома такие же глиняные, с плоскими крышами.