Это и, правда, похоже на океан: такие же, только разноцветные, горбики волн, бегущие примерно в одном направлении, такое же ощущение бескрайности, простора, мощи. А я — одна из этих волн. Тут же до меня доходит, что эти горбики — такие же солитоны, как я, и вижу я некий супермультисолитон. Или заготовку оного? Наверняка, заготовку, потому что я их не чувствую, каждый из нас остается сам по себе.
Да неужто все это — души только что умерших?! Сколько ж нас?!.. И куда мы спешим?.. На Страшный Суд?.. Кто не грешил, тому страшиться нечего, только кто без греха? И что есть грех? Не по человеческим, а по здешним меркам?
С шестимерного горизонта этого пространства на нас наползает клубящийся фронт тумана. Обычное океанское явление… Но почему-то полевой структуре становится тревожно. Что это — угроза существованию? Вроде бы души бессмертны?! Но эти сказки нам при жизни другие люди рассказывали, которые правды знать не могли. А из теории солитонов известно, что, несмотря на их устойчивость, и они со временем теряют энергию и затухают, как все в мире сем и ином. Ничто не вечно под центром галактики. И сами галактики, как мыльные пузыри, лопаются. Только «брызг» значительно больше.
Что за чушь?! Откуда туман там, где нет воды? Информационный туман? Какой же еще может быть в океане информационного поля? Бред сумасшедшего, мечты мечтателя, фантазии фантаста… Велика ли между ними разница?..
Астрал! Так сей туман величают эзотерики — великие туманисты современности. А по сути он — интеллектуальная мусорка человечества. Кто-то внутри бормочет про экскременты духа… Попрошу духа не касаться — это святое, ибо — я! Дух не искажает информацию, потому что по конструкции на это не способен. Весь мусор — от стохастичности ума. Во, ляпнул! Кто ж меня, кроме математиков, поймет? Скажу иначе: весь мусор от ума без царя в голове и без атамана тоже — от ума, который гуляет сам по себе туда, сам не зная, куда.
А туман клубится все ближе, заслоняя собой вселенную, и наши, пока неприкаянные, души неостановимо влечет в него. Не надо мне туда! Я все понял! Исправлюсь! Больше сам не допущу и другим не позволю!.. Ноль внимания. Закон простой: что наблевал, в то и мордой…
Как и обычный туман, этот навалился не сразу, а сначала коснулся своими полупрозрачными ошметками.
Первой пролетела Баба-Яга на метле. Чуть пониже махала крыльями сорока-ворона с котелком каши в лапах. А по земле астральной Колобок деловито поспешал от дедушки-бабушки к жизни молодой, самостоятельной. Откуда-то сбоку выскочил Заяц с АКМ наперевес, толкая дулом перед собой связанного Волка, который сипел, приглушенный кляпом:
— Ну, З-з-заец!.. Ну, по-го-ди-и-и!..
За что тут же получал прикладом в костлявый зад.
— Все, Волчара, — ухмылялся плотоядно Заяц. — Отольются тебе теперь заячьи слезки!.. Четыре сыночка и лапочка дочка… И семеро козлят… Ты что, из голодного леса? Тебя в зоопарке не кормили, что ли?..
Волк тщетно пытался подобрать раздувшийся от обжорства живот.
А потом серая туманность скрыла все. Опять я один остался. Понятно — сюда каждый за своим приходит…
Из марева стало проявляться что-то громадное и красное. Со страшным скрипом через равные промежутки времени: Хрум… Хрум… Хрум… Хрум…
Из тумана вылетела громадная сосулька и вонзилась острием в снег прямо у моей ноги. Еле успел убрать, чтоб не проткнула — краем глаза заметил и дернулся. Рядом с сосулькой хрустко впечатался громадный красный сапог с налипшими снежными комьями. Увернулся. С красной же шубы, щедро покрытой морозными узорами, свисал снежно-ледяной занавес. Я испугался, что он вот-вот рухнет на меня. Но, отбежав подальше, понял, что нависала борода и что передо мной великан Дед Мороз. И тут надо мной камерой центрифуги со страшной скоростью мелькнул красный мешок и, резко остановившись, опустился в снег.
— Здравствуй, деточка! — услышал я громоподобное приветствие. — Я тебе подарочек принес! — и полез лапищей в мешок.
Меня обуял панический страх — раздавит же подарочком, и я с воплем: «Не хочу подарочка, мама-а-а!» — бросился в чащу леса.
А тут и зима кончилась. Наоборот — жаром дохнуло. У подножия скалы, где я, оказывается, стоял, в жерле мини-вулкана, затыкая его, утвердилась громадная раскаленная сковорода диаметром метров в сто. По всей ее гладкой поверхности что-то подскакивало, будто шкварки от выбросов раскаленного жира или как саранча на поле. Присмотрелся: это были люди! Самые натуральные люди, в смысле: в чем ушли, в том и вернулись… Они-то и скакали, шлепаясь этой самой натурой на раскаленную сковороду и тут же выпрыгивая вверх, оставляя на ней быстро чернеющие шматки приставшего к металлу собственного мяса. Чад стоял густющий. Повсюду без видимого мне порядка были на нем подвешены топоры, вилы, грабли, лопаты, рогатины, пики и прочий сельхозинвентарь. Время от времени прокопченные чадом волосатые черти хватали инструмент и тыкали им в пытающихся вылезти из сковороды грешников. И те с диким визгом низвергались вниз, принимаясь за свой нескончаемый танец: кто гопака давал, кто рок-н-ролл спортивный, кто брэйк, а кто и вовсе пытался птичкой стать, да только грехи, видать, не пускали — опять присковородивались. Чад, дым, стон, вой, визг, скрежет зубовный… И довольное всхрюкивание чертей, откровенно получавших удовольствие от своей работы.
— Ад… — выдохнул я вместе с клоком чада.
— Да нет, милейший, — раздался вкрадчивый голос сзади. Я вздрогнул и обернулся. — Это рай для мазохистов, — закончил фразу козлокентавр красно-черного цвета. Видать, тоже прикоптился.
— Здрасте, — по интеллигентской привычке кивнул я.
— Да уж здравствуем-ме, здравствуем-ме-е, уж которое тысячелетие отлично здравствуем-ме! — радостно сообщил он, потирая пальцы в золотых перстнях с большими кровавыми рубинами. — В последнее время, правда, гораздо веселее стало: чернушечников-триллерщиков трейлерами доставляют… Веселый народец! За тысячелетия такого не придумали, чего они лет за десять наваяли нам на радость, себе на оргазм. Видите, как блаженствуют?! До костей пробирает.