— Дядюшка! — отдав честь, умиленно прохрипела физиономия.
— Нету, нету дома!.. — изменив голос, крикнул из-за спины Чичикова Плюшкин, и физиономия скрывается...
— Дядюшка! Дядюшка! — слышится его жалобный голос, и вдруг в дверях нараспашку возникает пьяная фигура капитана.
— Дядюшка! — плаксиво завопил он. — Дайте хоть что-нибудь поесть...
— Ах ты господи! Вот еще наказанье! — вскричал Плюшкин и, подбежав к капитану, ловко вытолкнул его за дверь, а дверь захлопнул на крючок...
— Дядюшка! — плача, вопит за дверями капитан. — Дя-дю-шка-а!
— Вот видели... — тяжело дыша, жалуется Плюшкин Чичикову, — я ему такой же дядюшка, как он мне дедушка. У меня и самому есть нечего...
— Вижу... — искренне сочувствуя, произносит Чичиков. — Вижу, как почтенный, добрый старик терпит бедствия по причине собственного добродушия.
— Ей-богу, правда, — перекрестившись, перебил его Плюшкин. — Все от добродушия.
— Вижу, вижу, почтеннейший, — ласково поддержал его Чичиков, — поэтому, соболезнуя, я даже согласен платить подати за всех ваших умерших крестьян...
Такое предложение ошеломило Плюшкина. Вытаращив глаза, он долго смотрел на Чичикова и, наконец, спросил:
—Да вы, батюшка, не служили ли в военной службе?
— Нет, — ответил Чичиков довольно лукаво, — служил по статской.
— Да ведь вам же это в убыток...
— Для вашего удовольствия — готов и на убыток!
— Ах, батюшка! Ах, благодетель! — обрадовавшись, вскричал Плюшкин. — Вот утешили! Да благословит вас бог!
Но вдруг радость его пропала, лицо вновь приняло заботливое и даже подозрительное выражение.
— Вы как же... за всякий год беретесь платить? — спросил он. — Или мне деньги будете выдавать?
— А мы вот как сделаем, — с приятностью ответил Чичиков, — мы свершим на них купчую крепость, как бы они живые... и вы мне их продадите.
— Купчую... — задумался Плюшкин. — Это ведь издержки. Приказные такие бессовестные! Прежде, бывало, полтиной отделаешься, а теперь подводу круп пошли да красненькую бумажку прибавь...
— Извольте! — перебил его Чичиков. — Из уважения к вам я готов принять все эти издержки на себя.
— Ах, господи! Ах, благодетель вы мой! — радостно затрепетал опять Плюшкин. — Пошли господь вашим деткам... Прошка! Эй! Прошка! — внезапно закричал он.