— Колокотрони... — продолжал Собакевич на точно таком же портрете другого военного.
— Канари...
— Миаули... греческие полководцы... — пояснил он.
Ознакомив Чичикова с портретами полководцев,
Собакевич опять замолчал.
— А мы в прошедший четверг, — с улыбкой начинает Чичиков, — об вас вспоминали у Ивана Григорьевича...
Молчание.
— Прекрасный он человек... — продолжал Чичиков.
— Кто такой? — спросил Собакевич.
— Председатель...
— Это вам показалось. Он дурак, какого свет не производил...
Чичиков изумленно открывает рот, потом приходит в себя и, хихикнув, говорит:
— Возможно. Всякий человек не без слабостей... Но зато губернатор...
— Разбойник... — перебил его Собакевич.
Чичиков опять смущенно хихикнул.
— Однако у него такое ласковое лицо...
— Разбойничье лицо... — снова перебил Собакевич. — Дайте ему нож да выпустите на большую дорогу, зарежет. Он, да еще вице-губернатор — это Гога и Магога.
— Впрочем, что до меня... — немного подумав, начал Чичиков, — то мне, признаюсь, больше всех нравится полицмейстер...
— Мошенник! — хладнокровно сказал Собакевич. — Продаст, обманет, да еще пообедает с вами. Все мошенники, — спокойно продолжал он. — Весь город такой. Один там есть порядочный человек — прокурор, да и тот свинья.
Чичиков подавлен, вынимает платок, вытирает пот.
— Что же, душенька, пойдем обедать, — изрекла, наконец, Федулия, поднимаясь с дивана.
— Прошу... — вставая, сказал Собакевич.