После двадцатикилометрового отступления отряда Неверовского под сильным натиском противника на подмогу ему пришла 26-я пехотная дивизия генерал-майора И.Ф. Паскевича, высланная им навстречу П.И. Багратионом. Паскевич писал, что «в этот день наша пехота покрыла себя славой». Он также признавал прекрасное руководство Д.П. Неверовского. Однако он указывал и на то, что, если бы И. Мюрат выказал минимальные профессиональные качества, русские никогда не смогли бы уйти. Правда, двойной ряд деревьев по обеим сторонам дороги, по которой отступал Неверовский, затруднял атаки французов. Однако ничем нельзя было оправдать их полную неспособность координировать кавалерийские атаки и воспользоваться подавляющим численным превосходством с тем, чтобы замедлить продвижение русских. Элементарные тактические соображения предполагали, что кавалерии, нападавшей на обученную пехоту, выстроенную в каре, требовалась поддержка конной артиллерии. «К стыду же французов надо сказать, что при 15-тысячной кавалерии и дивизии пехоты была у них одна только батарея». Паскевич мог только догадываться, было ли это упущение следствием полнейшей некомпетентности или того, что Мюрат хотел, чтобы вся слава досталась его всадникам.
Быть может, И.Ф. Паскевич слегка лукавил. Французские источники свидетельствуют, что их артиллерия встретила на своем пути преграду в виде разрушенного моста. К тому же сражение под Красным само по себе было не так уж значимо. Судьба 7 тыс. людей Неверовского едва ли могла тем или иным образом решить исход кампании. Действия Неверовского даже не сильно замедлили продвижение французов. Но то, что произошло под Красным, было симптоматично. В течение августа 1812 г. в Смоленске и его окрестностях в распоряжении Наполеона имелся ряд возможностей серьезным образом ослабить российскую армию, а, возможно, даже решить исход кампании. Эти возможности были упущены из-за провалов, имевших место при реализации планов Наполеона, прежде всего в результате действий ведущих французских генералов.
Когда П.И. Багратион услышал о затруднительном положении, в котором оказался Д.П. Неверовский, и об угрозе Смоленску, он приказал корпусу H. H. Раевского (в состав которого входила дивизия Паскевича) как можно скорее возвращаться в город. К концу дня 15 августа, когда армия Наполеона подошла к Смоленску, войска Раевского и Неверовского находились за его стенами. Однако даже вместе эти силы насчитывали всего 15 тыс. человек, и если бы Наполеон повел решительную атаку на рассвете 16 августа, вполне вероятно, что Смоленск бы пал. Вместо этого он откладывал наступление на протяжении всего дня, дав возможность подойти армиям как П.И. Багратиона, так и М.Б. Барклая.
В ту ночь Первая армия взяла на себя задачу по обороне Смоленска, а Вторая вышла из города для защиты левого фланга и дороги на Москву от возможных фланговых маневров французов. К утру 17 августа 30 тыс. человек из армии М.Б. Барклая заняли прочные позиции за стенами Смоленска и на прилегавшей к городу местности. Если бы Наполеон решил выбить их с позиций малой кровью, в его власти было сделать это за счет флангового маневра, поскольку у него имелся серьезный численный перевес над русскими, через Днепр можно было переправиться во многих местах, а любая серьезная угроза коммуникациям на пути к Москве заставила бы М.Б. Барклая оставить город. Вместо этого Наполеон сделал выбор в пользу лобовой атаки, понеся в ходе нее тяжелые потери.
Начиная с 1812 г. историки задавались вопросом, почему Наполеон действовал подобным образом. Наиболее правдоподобное объяснение заключалось в том, что он не хотел выбивать русских с позиции, а скорее намеревался уничтожить город. Возможно, Наполеон полагал, что если бы он предоставил русским возможность сражаться за Смоленск, то они не осмелились бы просто так оставить прославленный русский город. Если это верно, то расчеты французского императора не оправдались, так как после одного дня ожесточенных боев 17 августа, М.Б. Барклай вновь отдал своей армии приказ об отступлении. Не стоит, однако, забывать, что Барклай сделал это вопреки сильному противодействию со стороны П.И. Багратиона и всех высших генеральских чинов Первой армии. Ему пришлось услышать в свой адрес яростные обвинения в некомпетентности и даже предательстве. Как и ожидалось, громче и истеричнее других звучал голос великого князя Константина Павловича, кричавшего так, что его могли слышать нижние офицерские чины, будто «в жилах тех, кто нами командует, течет нерусская кровь». М.Б. Барклай де Толли знал о том, что его решение об отступлении вызовет также гнев Александра I и, возможно, уронит его репутацию в глазах императора. Для того чтобы действовать таким образом, как это делал он, требовались большая решимость, самопожертвование и нравственная сила. Возможно, Наполеона нельзя винить в том, что он не смог этого предвидеть.
Среди русских генералов было много противников идеи оставить Смоленск еще и потому, что русские войска в течение всего дня 17 августа успешно обороняли город от превосходящих сил противника, неся при этом тяжелые потери. В битве за Смоленск 11 тыс. русских погибли или были ранены. Тем не менее французам не удалось прорваться сквозь стены внутрь города. Хотя укрепления Смоленска были возведены еще во времена средневековья, они порой оказывались действительно хорошим прикрытием для русских пушек и стрелков. В ряде случаев наступавшие колонны французов попадали в зону поражения русских батарей, обстрелявших их с другого берега Днепра.
Российская пехота сражалась очень храбро и с мрачной решимостью. И.П. Липранди был старшим офицером в 6-м пехотном корпусе Д.С. Дохтурова. Его оценки кампании 1812 г. принадлежат к числу наиболее содержательных и точных сообщений с русской стороны. Он вспоминал, что в Смоленске офицерам было трудно удержать своих подчиненных от того, чтобы те при всяком удобном случае не тратили зря силы в контратаках против французов. Добровольцы для выполнения опасных заданий имелись в изобилии. Многие солдаты отказывались от отправки в тыл для осмотра полученных ранений. Вид охваченного пламенем города и жалких остатков гражданского населения служили дополнительным стимулом для того, чтобы сражаться до смерти. К тому же подталкивало и чувство, впитанное с молоком матери, согласно которому Смоленск с древности являлся оплотом православной Руси против нашествий «латинского» запада. В минувшие столетия город нередко выступал трофеем, за который боролись русские и поляки. Один офицер вспоминал, что хотя солдаты порой брали французов в плен, 17 августа они неизменно предавали смерти поляков.
Русские войска, засевшие в городе, находились под командованием Д.С. Дохтурова, который в ночь на 18 августа очень неохотно подчинился приказу М.Б. Барклая покинуть город и отойти за Днепр в район, прилегавший к городу с севера. В тот день Барклай позволил своим обессилевшим людям отдохнуть. В ночь с 18 на 19 августа он отдал приказ об отступлении в направлении главной дороги, которая вела обратно к Соловьевой переправе и Дорогобужу, в центральные районы Великороссии и в конечном счете к Москве.
На своих начальных этапах это отступление было сопряжено с серьезными трудностями. На выходе из Смоленска главная дорога на Москву проходила вдоль восточного берега Днепра на виду и в зоне досягаемости французской артиллерии, располагавшейся на западном берегу. К тому же в летнее время через реку можно было легко переправиться в нескольких местах. Барклай не хотел, чтобы его отступавшая колонна, растянутая, как это должно было произойти, на многие километры, стала прекрасной мишенью для французов, которые могли атаковать ее на марше. Поэтому он решил двинуть своих людей в ночь с 18 на 19 августа по боковым дорогам, что должно было вывести их на главную дорогу к Москве на безопасном расстоянии от Смоленска и французов. Первая армия должна была разделиться на две части. Д.С. Дохтуров повел меньшую часть армии в обход, занявший у него ночь и весь следующий день, прежде чем ему удалось наконец-то выйти на главную дорогу к Москве недалеко от Соловьево. Эта часть операции прошла без сучка и задоринки, но это же означало, что, когда 19 августа опасность нависла над второй половиной Первой армии Дохтуров находился далеко и не мог прийти на выручку.
Другой колонне под командованием генерал-лейтенанта Н.А. Тучкова предстояло сделать меньший крюк и выйти на московскую дорогу ближе к Смоленску, чуть западнее деревни Лубино. Еще больший сумбур и в без того запутанную историю вносит то обстоятельство, что авангардом колонны Тучкова командовал его младший брат — генерал-майор П.А. Тучков. Младший Тучков получил задание вести свои войска маршем по боковым путям к Лубино и московской дороге, где он должен был соединиться с войсками генерал-лейтенанта князя А.И. Горчакова, входившими в состав Второй армии П.И. Багратиона. Ранее было решено, что Горчаков и Вторая армия будут охранять московскую дорогу до тех пор, пока колонна Первой армии не окажется в безопасности, двигаясь по боковым и основной дорогам неподалеку от Лубино.
Все пошло не так, отчасти из-за плохого взаимодействия Первой и Второй армий, отчасти из-за сложностей, связанных с перемещениями по сельской местности в ночное время. В принципе офицеры штаба должны были заранее произвести рекогносцировку этих дорог и затем задать колоннам правильное направление движения. Ответственность за продвижение армии лежала именно на офицерах штаба. Любые перемещения крупного контингента людей в ночное время требуют тщательной подготовки, особенно если уставшим войскам предстояло идти маршем через лес и сельскую местность. Согласно не кажущемуся столь уж невероятным утверждению историка, занимавшегося изучением свиты Е.И. В. по квартирмейстерской части, штабные офицеры имелись в количестве, недостаточном для выполнения всех задач, вставших на повестку дня сразу после ухода из Смоленска. Некоторые из них были посланы на поиски места для ночлега на следующую ночь, другие получили задание определить места для возможных сражений по дороге к Москве, где армия могла бы занять позиции. Из мемуаров штабных офицеров становится ясно, что в первую половину кампании 1812 г. они были перегружены работой, причем весьма ответственные поручения порой давались младшим и неопытным офицерам. Несомненно, такова была цена создания генерального штаба в столь короткие сроки в годы, непосредственно предшествовавшие началу войны.
Каковы бы ни были причины, результатом стала неразбериха. Только треть колонны Н.А. Тучкова, преимущественно состоявшая из его собственного 3-го корпуса, выдвинулась в нужное время и направилась по правильной дороге. Даже они столкнулись с многочисленными препятствиям в попытках организовать движение артиллерии и многотысячных кавалерийских отрядов по узким дорогам и мостам, предназначенным для крестьянских телег. Следующим должен был выдвигаться 4-й корпус А.И. Остермана-Толстого, но он замешкался, потерял след колонн Н.А. Тучкова и двигался, совершенно не разбирая пути, разделившись на отдельные группы и блуждая в ночи по сельским просторам.
Это привело в замешательство последнюю треть колонны — 2-й корпус К.Ф. Багговута. Шедшие в хвосте подразделения 2-го корпуса под командованием принца Евгения Вюртембергского смогли выступить с сильным опозданием лишь в час дня 19 августа. Поскольку 2-й корпус следовал за Остерманом-Толстым, они, естественно, также заблудились и ходили кругами. Около шести утра 19 августа Е. Вюртембергский и его солдаты обнаружили, что находятся у деревни Гедеоново, менее чем в двух километрах от окрестностей Смоленска, на виду у корпуса маршала М. Нея, и могли слышать, как оркестр играет воодушевляющую музыку, чтобы разбудить людей, спавших в бивуаках.
В воздухе запахло бедой. Корпус Нея по численности значительно превосходил три пехотных полка, а также горстку кавалерии и орудий, находившихся под командованием Е. Вюртембергского. Большая часть 4-го и 2-го корпусов по-прежнему блуждали в лесах и могли быть наголову разбиты и отрезаны от Москвы, сумей Ней продвинуться и оттеснить Вюртембергского. К счастью, в критический момент — по чистой случайности — поблизости оказался сам Барклай, который начал делать соответствующие приготовления для того, чтобы не допустить продвижения Нея.
Главнокомандующий не слишком обрадовался, обнаружив, что судьба его армии находится в руках самых молодых и наименее опытных дивизионных командиров. 24-летний Евгений Вюртембергский занимал столь высокий пост потому, что был любимым племянником императрицы Марии Федоровны и кузеном Александра I. M. Б. Барклай не любил дилетантов из числа знати и с подозрением относился к родственникам Е. Вюртембергского и его друзьям при дворе. Несомненно, сдержанный и достаточно серьезный Барклай смотрел на жизнерадостного молодого герцога, который в числе прочего забавлялся тем, что писал пьесы и оперы, как на ужасного дилетанта. Однако на самом деле в 1812–1814 гг. Е. Вюртембергскому суждено было доказать, что он являлся одним из лучших русских генералов того времени. Он получил разностороннее военное образование, принимал непродолжительное участие в войнах 1807 г. против французов и турок, и проявил себя в качестве храброго, решительного и способного командира в кампаниях 1812–1814 гг. Сражение под Смоленском 19 августа должно было стать его первым настоящим экзаменом, и сдал он его хорошо.
К счастью для принца Вюртембергского, Ней был столь же удивлен, увидев русских, как и они сами при виде него. Ему потребовалось три часа, чтобы начать атаку. Но даже после этого, по воспоминаниям Е. Вюртембергского, значительные силы французов так и не покинули лагерь. За эти три часа герцог сумел выбрать для своих трех полков хорошие позиции, расположив их за брустверами и среди лесного кустарника. Русская тяжелая пехота не всегда удачно действовала в роли легкой пехоты, но 19 августа Тобольский, Вильманстрандский и Белозерский пехотные полки сражались героически, отражая повторявшиеся атаки французов достаточно долго для того, чтобы подоспело подкрепление, шедшее через лес на звуки орудий. Когда М.Б. Барклай наконец отдал приказ об отступлении, Е. Вюртембергский смог собрать арьергардный отряд, сдерживавший французов, пока 2-й и 4-й корпуса по лесным тропам отходили к дороге на Москву.
Однако замешательство, возникшее совсем неподалеку на московской дороге, позволило французам добраться до Лубино, перекрыть лесные тропы и свести на нет то, что было достигнуто принцем Вюртембергским и его людьми. Барклай сделал все, что было в его силах, чтобы избавить Евгения от грозившей тому опасности, когда получил известие, что Вторая армия отступила на восток по Московской дороге, не дожидаясь Первой армии и оставив французам важное перепутье рядом с деревней Лубино. В момент донесения рядом с Барклаем находился только Фридрих фон Шуберт, и он вспоминал, что главнокомандующий, обычно сдержанный и спокойный в критические моменты, громко произнес: «Все пропало». Следует простить М.Б. Барклаю временную потерю самообладания, поскольку для русских это было один из самых опасных эпизодов в кампании 1812 г.
Ситуацию отчасти удалось выправить П.А. Тучкову. После затяжного и изматывающего ночного марша через лес он вышел на московскую дорогу недалеко от Лубино около восьми утра. Тучков был поражен, не обнаружив там никого из числа Второй армии за исключением нескольких казаков. Еще хуже было то, что, по сообщениям казаков, вестфальский корпус Ж.А. Жюно готовился к переправе через Днепр в районе Прудищево, что позволило бы ему при минимальном сопротивлении выйти на дорогу с южной стороны.
П.А. Тучков не пал духом и проявил похвальную инициативу. Игнорируя полученные приказы, он развернул свой 3-тысячный отряд не налево, а направо на Московской дороге и занял хорошую оборонительную позицию за рекой Колодой — настолько к западу от Лубино, насколько это было возможно. Здесь его люди сдерживали все более усиливавшийся натиск французов в течение пяти часов, получив подкрепление двух хорошо обученных полков лейб-гвардии, которые устремились на выручку П.А. Тучкову во главе с его старшим братом. К полудню П.А. Тучков отошел на новые позиции за рекой Строгань, которые были последним оборонительным рубежом в том случае, если ставилась задача сохранить пути отхода армии через лес к московской дороге. Яростные бои продолжались до вечера, но Тучков выстоял, при поддержке все новых подкреплений, высланных А.П. Ермоловым.
Как и в бою под Красным, русские генералы сохраняли спокойствие, а русская пехота в критической ситуации продемонстрировала большую стойкость и храбрость. В отличие от сражения под Красным, свой вклад в победу внесли также русская кавалерия и артиллерия. В частности, кавалерийский отряд графа В.В. Орлова-Денисова прикрыл уязвимый левый фланг П.А. Тучкова от натиска французской кавалерии и пехоты, превосходно используя особенности местности и идеально выбирая время для контратак.
Однако никакие выучка и храбрость русских не спасли бы П.А. Тучкова, если бы французы с умом использовали все войска, имевшиеся в их распоряжении. Перейдя Днепр вброд недалеко от Прудищево, корпус генерала Ж.А. Жюно в течение большей части дня оставался без движения, хотя был развернут в сторону фланга и тыла русских, и Тучков тем самым находился во власти противника. Французские источники впоследствии объясняли этот промах умственным расстройством, начавшим развиваться у Жюно, но он также в полной мере свидетельствовал о том, что французская армия, прославившаяся своим умением быстро и решительно использовать благоприятную ситуацию на поле боя, была способна на это только при участии Наполеона. Однако французский император не рассчитывал на серьезное сражение 19 августа и поэтому остался в Смоленске. Его отсутствие спасло русских от несчастья, и это хорошо понимали русские военачальники. А.П. Ермолов писал Александру I: «…мы должны были сгинуть». М.Б. Барклай говорил Л.Л. Беннигсену, что шанс на спасение Первой армии был один из ста.
Пока русские армии отступали на восток, инициатива оставалась у Наполеона. Он мог либо продолжить преследование, либо завершить свою кампанию в Смоленске и направить усилия на превращение Литвы и Белоруссии в обширный плацдарм, с которого мог нанести второй, решающий удар в 1813 г. Как в то время, так и впоследствии обсуждение преимуществ и недостатков обоих вариантов вызывало серьезные прения.