Разница в уровне подготовки между отдельными российскими полками в 1812 г. часто не могла укрыться от глаз противника. Первыми стрелковыми подразделениями русских, с которыми столкнулась саксонская армия после вторжения в Россию, были неопытные войска из корпуса генерала Ф.Ф. Эртеля. Офицер саксонской армии сделал запись о том, что «русская армия была еще не та, какой она стала в 1813 г. <…> они не понимали, как вести огонь в открытом порядке». Несколько недель спустя саксонцы испытали настоящее потрясение, впервые столкнувшись с егерями-ветеранами Дунайской армии, которые находились в прекрасной форме после многочисленных балканских кампаний. Это были «превосходные русские егеря из корпуса Сакена. Они одинаково умело перемещались и хорошо стреляли и нанесли нам серьезный урон, используя гораздо лучшие ружья, которые били в два раза дальше наших».
Особенности подготовки и применения легкой пехоты являлись одной из тем, обсуждавшейся на страницах «Военного журнала», который впервые начал публиковаться в 1810–1812 гг. Его редактором был высокообразованный полковник П.А. Рахманов. Журнал задумывался как издание, призванное побуждать офицеров к размышлениям о своей профессии. Некоторые статьи представляли собой переводы зарубежных классиков. Они знакомили русских офицеров с идеями таких ведущих иностранных теоретиков как А.А. Жомини, Ф.В. Бюлов и Генри Ллойд. Прочие материалы касались военной истории или представляли собой анекдоты о недавних войнах с участием России. Многие статьи, однако, затрагивали ключевые проблемы того времени и были написаны состоявшими на службе офицерами, которые часто не подписывались. Конечно, в журнале не могли открыто обсуждаться различные стороны предстоящей войны с Францией, но между строками в некоторых статьях легко можно было прочитать о таких вопросах, как роль фортификаций и относительные преимущества наступательной и оборонительной войны. В журнале также находили освещение такие проблемы как правильное расположение артиллерии на поле боя, роль генерального штаба, а также то, какие ценности и навыки военное образование должно было прививать офицерскому корпусу. Список подписчиков на журнал был внушителен. Некоторые полковые командиры покупали несколько копий для своих офицеров. Помимо этого у журнала было множество индивидуальных подписчиков, прежде всего из числа тех, кого можно описать как нарождавшуюся военную интеллигенцию.
Центром притяжения этой интеллигенции стал Главный штаб, который в те годы увеличился численно и стал работать гораздо эффективнее. Справедливо будет сказать, что именно в период 1807–1812 гг. в России впервые появился настоящий Главный штаб. Потребность в подобной структуре стала очевидной в ходе дискуссий, развернувшихся в 1805–1807 гг. В 1805 г. российская армия отправилась на войну, располагая слишком малым числом штабных офицеров, которые к тому же были недостаточно образованными для выполнения своей задачи. Главным штабным офицером российской армии при М.И. Кутузове был хороший обученный гидрограф немецкого происхождения, практически не имевший боевого опыта. Фактически во всех отношениях генерал-майор Л.И. Герард являлся типичным офицером российского штаба того времени, лучшие представители которого были картографами, инженерами и даже астрономами, но очень редко солдатами в полном смысле этого слова. Даже те штабные офицеры, у которых имелся боевой опыт, принимали участие только в войнах с Османской империи. Война против турок не могла подготовить их к выполнению ряда ключевых задач, которые стояли перед офицерами, имевшими дело с Наполеоном в 1805–1814 гг., включая правильный выбор мест для сражения, где российские войска смогли бы противостоять тактической подвижности, артиллерии, сконцентрированной на отдельных участках, и искусным стрелкам лучшей европейской армии.
Двумя самыми образованными штабными офицерами в окружении М.И. Кутузова были П.М. Волконский и К.Ф. Толь. Оба они хорошо усвоили уроки 1805 г. и сыграли ключевую роль в организации эффективной работы Главного штаба в последующие годы. П.М. Волконский был коренастым человеком небольшого роста и, будучи офицером Семеновского полка, знал Александра I с юности. Несмотря на это, он испытывал некое благоговение перед монархом, которому он был всецело предан и чью волю никогда не оспаривал. Добрый по характеру, тактичный и скромный Волконский получил неплохое образование и обладал исключительной работоспособностью. Он хорошо управлялся с делами, быстро вникая в самую суть проблемы. Его спокойные хорошие манеры и умение проявлять терпение, помогли ему выступить в роли ценного дипломата в ставке коалиции в 1813–1814 гг., когда разногласия, вызванные соперничеством самолюбий и государственных интересов, грозили выйти из-под контроля. Никто и никогда не говорил, что Волконский обладает выдающимся умом, а уж тем более, что он был великим стратегом. Но у него были первоклассные помощники, прежде всего К.Ф. Толь и И.И. Дибич, и он умел доверять им и поддерживать их суждения. Без напряженной работы Волконского, его политических дарований и связей Главный штаб российской армии занимал бы гораздо более слабые позиции и действовал бы гораздо менее эффективно в 1812–1814 гг. Но даже несмотря на все усилия, предпринятые Волконским, к началу войны в 1812 г. в российской армии было слишком мало штабных офицеров, а многие из тех, кто находился в строю, были молоды и неопытны.
Вернувшись из Парижа, где он изучал устройство французского штаба, П.М. Волконский установил хорошие профессиональные отношения с М.Б. Барклаем де Толли, которые сохранялись между ними и в дальнейшем. За два года, предшествовавшие вторжению Наполеона, Волконский поставил свиту Е.И. В. по квартирмейстерской части на ноги. Действуя в качестве помощника П.М. Волконского, К.Ф. Толь составил и распространил инструкцию для штабных офицеров. Согласно инструкции, в их компетенции находились все вопросы, связанные с развертыванием армии, ее передвижениями и выбором мест для проведения сражений. Параллельно с этим А.И. Хатов вел подготовку все большего числа подававших надежды молодых кадетов, которые должны были стать младшими штабными офицерами, а сам П.М. Волконский работал над переводом в Главный штаб наиболее способных офицеров, среди которых самым известным суждено было стать И.И. Дибичу — еще одному офицеру Семеновского полка. Введение в состав штаба ряда офицеров, имевших опыт боевых действий на передовой, и некоторого числа российской знати помогло сократить разрыв между Главным штабом и генералами, командовавшими корпусами и дивизиями, а также уменьшить их подозрения по отношению к этой структуре. Этому способствовал и боевой опыт, приобретенный штабными офицерами в 1805–1812 гг.
Тем не менее определенное недоверие сохранялось. Ключевым моментом стал 1810 г., когда Александр I постановил, что отныне все должности штабных офицеров в штабах должны были занимать специально подготовленные офицеры Главного штаба. Традиционно начальник штаба управлял своим штабом через дежурного генерала и нескольких адъютантов, многие из которых приходились ему родственниками, друзьями и подчиненными. Отчасти — и это было типично для российской армии и бюрократии — штабы напоминали расширенный вариант домашнего хозяйства. Теперь же некоторый дисбаланс в столь удобное и имевшее длительную историю положение вещей начинали вносить профессиональные качества офицеров. Стоявшим во главе штаба генералам было непросто с этим смириться. Их также терзал вопрос, насколько компетентными окажутся присланные к ним никому не известные молодые офицеры, часто нерусского происхождения, в условиях настоящей войны, сильно отличавшихся от тех, в которых прокладывались маршруты движения войск и составлялись карты.
Кроме того, большое преимущество генеральских друзей и подчиненных, которыми традиционно был укомплектован штаб, заключалось в том, что они были лояльны по отношению к своему покровителю. Мог ли последний быть уверен в том, что так же будут вести себя не известные ему штабные офицеры, предположительно получившие назначение вследствие своих профессиональных качеств и не состоявшие с ним в личных отношениях? В своей инструкции для штабных офицеров К.Ф. Толь отводил первостепенную роль лояльности по отношению к своим начальникам штабов. Это не помешало Александру I отдать распоряжение начальникам штабов армий М.Б. Барклая и П.И. Багратиона писать напрямую императору обо всех делах, находившихся в их ведении. Не удивительно, что структуре российского командования в 1812–1813 гг. потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам. Историк Главного штаба высказывал предположение, что Третьей Обсервационной армии А.П. Тормасова удалось сделать это быстрее, чем Первой Западной армии М.Б. Барклая или Второй Западной армии П.И. Багратиона потому, что сам А.П. Тормасов и ключевые офицеры его штаба ранее работали в похожей структуре, созданной генерал-фельдмаршалом князем Н.В. Репниным.
Как было показано выше, если в некоторых отношениях российская армия в 1807–1812 гг. обновилась, то в других сферах по-прежнему господствовали старые привычки и имелись нерешенные проблемы. В целом российская армия в июне 1812 г. не просто численно превосходила ту, что выступила против Наполеона в 1805 г., но и была качественно лучше. Помимо специальных преобразований, проведенных в 1807–1812 гг., позиции российской армии укрепились благодаря тому, что теперь у нее было гораздо больше боевого опыта, полученного на полях сражений в Европе, чем семь лет назад. Прежде всего это касалось лейб-гвардии. Павел I начал процесс превращения лейб-гвардии из украшения императорского двора в военную элиту, но когда полки лейб-гвардии приняли участие в кампании 1805 г., их боевой опыт был минимален. Например, среди преображенцев ни один офицер званием ниже полковника до этого не участвовал в сражении; среди старших унтер-офицеров это удалось сделать очень немногим. Понеся первые потери в 1805–1807 гг. и пополнив свои ряды за счет ветеранов, переведенных к ним из полков тяжелой пехоты, гвардейцы стали гораздо больше похожи на элитные резервные войска, чье участие могло решить исход сражения. Тем не менее основные сильные и слабые стороны армии после 1805 г. так и остались без изменения. К числу первых могли быть отнесены численность и хорошая подготовка легкой кавалерии, а также невероятная храбрость, дисциплина и выносливость пехоты. Слабой стороной являлось высшее командование российской армии. А это означало прежде всего наличие соперничества между генералами и трудностей, связанных с подбором компетентного и авторитетного главнокомандующего.
При попытке разобраться в деталях проблема размещения российской армии в целях отражения внешней угрозы неизбежно оказывается трудной для понимания. По этой причине полезно представить силы российской армии разделенными на три линии обороны.
Переднюю линию образовывали лейб-гвардия, гренадеры и большинство армейских частей армии. Изначально все войска распределялись между 1-й Западной армией Барклая де Толли и 2-й Западной армией Багратиона. Когда в мае 1812 г. в Петербурге стало известно о франко-австрийском союзе, была образована 3-я Обсервационная армия под командованием генерала А.П. Тормасова, оборонявшая возможные пути вторжения противника в северной Украине. Всего в трех армиях, включая казачьи полки, насчитывалось только 242 тыс. человек, что составляло едва половину численности первой волны сил Наполеона. Если бы они были уничтожены, война бы закончилась. Не располагая подобными кадрами, было бы невозможно воссоздать армию, способную противостоять Наполеону в ходе войны.
Поскольку, по имеющимся данным, численность российской армии в июне 1812 г. по реестрам составляла 600 тыс. человек, удивительным представляется тот факт, что она могла выдвинуть против Наполеона на передовую менее половины своих сил. В какой-то мере эта ситуация отражала традиционный для российской армии разрыв между числившимися по реестру рекрутами и действительным числом солдат, находившихся на службе. Всегда велико было число солдат, которые были либо больны, либо командированы для выполнения другого рода обязанностей, либо даже мертвы и не вычеркнуты из реестров. Помимо этого, однако, многие войска располагались вдоль других границ. Сюда входили 42 тыс. человек на Кавказе, многие из которых участвовали в продолжавшейся на тот момент войне с Персией. Основную часть составляли 31 тыс. солдат в Финляндии, 17,5 тыс. — в Крыму и южной Украине, и почти 60 тыс. солдат Дунайской армии, возможность использования которых появилась совсем незадолго до начала войны — после подписания мирного договора с Османской империей. Эти войска были не просто многочисленными, но состояли из закаленных в боях ветеранов. Они находились слишком далеко, чтобы принять участие в боях лета 1812 г., однако если бы удалось придать войне затяжной характер, их вклад мог бы оказаться решающим.
Вторая линия обороны была укомплектована резервными подразделениями. Часть этих войск состояла из резервных пехотных батальонов и кавалерийских эскадронов армейских полков. В этот период российский пехотный полк состоял из трех батальонов численностью около 750 человек каждый. С началом войны первый и третий батальоны отправлялись для участия в кампании, тогда как второму батальону отводилась роль «запасного», и он оставался в тылу. Кирасирские и драгунские полки включали пять эскадронов, один из которых являлся запасным. Два из десяти эскадронов полков легкой кавалерии назывались «запасными» и оставлялись в тылу. Задача этих резервных подразделений состояла в том, чтобы пополнять полки, находившиеся на передовой, нести охрану полковых складов, заниматься подготовкой рекрутов, а также (в случае с кавалерией) подбирать ремонтных лошадей и тренировать их.
К сожалению, реальное положение дел было сложнее, чем рисует предложенная схема. Как это часто случалось, лейб-гвардия была исключением из правил. Гвардейские пехотные полки шли в бой всеми тремя батальонами. Помимо этого все русские пехотные батальоны — будь то гвардейские, тяжелой или легкой пехоты — состояли из четырех рот. Из них лучшая носила название «гренадерской», а три остальные — обычно «мушкетерских». Хотя второй батальон линейной пехоты оставался в резерве, его гренадерские роты командировались для строевой службы. Эти роты соединялись в так называемые «сводно-гренадерские» батальоны, полки, бригады и дивизии. Две такие дивизии были распределены между 1-й и 2-й Западными армиями, и обе они сражались при Бородино.
В 1812 г. шел активный обмен мнениями между Д.И. Лобановым-Ростовским и И.Н. Эссеном, последовательно исполнявшими должность рижского военного губернатора, и штабами российской армии по вопросам подготовленности запасных батальонов, из которых состоял гарнизон Риги. Не только оба губернатора, но также и старший военный инженер армии, генерал К.И. Опперман, жаловались на то, что запасные батальоны по природе своей обладают неполной численностью и часто были плохо обучены. Александр I отрицал это, утверждая, что у хороших полков — хорошие резервы и наоборот. Здравый смысл подсказывает, что Лобанов, Эссен и Опперман были правы, по крайней мере отчасти. Весьма вероятно, что любой здравомыслящий командир, отправлявшийся со своим полком на войну, стремился перевести менее подготовленную часть личного состава в запасной батальон, предназначавшийся для несения службы в тылу. Батальон, лишавшийся своей элитной гренадерской роты, по определению становился количественно и качественно слабее. Тем не менее Александр I был прав, настаивая на том, что многие резервные батальоны, служившие под командованием П.И. Багратиона или присоединенные к 1-му корпусу графа П. X. Витгенштейна в 1812 г. дрались отменно.
Другая половина «второй линии» русских состояла из батальонов, подготовленных в запасных рекрутских депо, которые изначально были созданы А.А. Аракчеевым в 1808 г. с целью облегчить крестьянам переход к военной службе. В 1811 г., ввиду приближения войны было решено формировать резервные батальоны из рекрутов, почти прошедших подготовку в так называемых депо «первой линии». Эти батальоны стали официально именоваться четвертыми батальонами соответствующего полка. Их кадровый костяк состоял из обер-офицеров, унтер-офицеров и рядовых старослужащих, откомандированных из своих полков для подготовки рекрутов в депо. Четвертые батальоны затем объединялись в резервные бригады и дивизии. В марте 1812 г. вынашивались замыслы по соединению всех резервных подразделений «второй линии» в три резервных армии. Со временем эти резервные армии могли бы усилить позиции М.Б. Барклая, П.И. Бафатиона и А.П. Тормасова. В случае, если бы действующие армии были разбиты или вынуждены отступить, у них появлялась бы возможность для отхода под прикрытием армий резервных.
Этому плану не суждено было сбыться, и в реальности резервные армии в 1812 г. так и не были созданы. Одна из причин заключалась в том, что Наполеон продвигался быстрее, чем ожидалось, и российским резервам пришлось покинуть лагери раньше, чем из них успели сформировать армии. Еще более важным обстоятельством являлось то, что в 1812 г. многие резервные батальоны пришлось передислоцировать для передовых оборонительных рубежей. В мае 1812 г., когда в ответ на новую угрозу, исходившую со стороны Австрии, была создана Третья армия Тормасова, в ее состав вошли многие резервные (т. е. вторые) батальоны. Резервные батальоны также включали большую часть 18,5-тысячного гарнизона Риги, равно как и менее крупные воинские контингенты, в задачу которых входила оборона крепостей Бобруйска, Киева и Динабурга. После оставления Динабурга его гарнизон вошел в состав корпуса П.X. Витгенштейна и защищал подступы к Петербургу.
Между тем из восьмидесяти семи четвертых батальонов, подготовленных в рекрутских депо, двенадцать присоединились к Рижскому гарнизону, шесть сражались под командованием П.X. Витгенштейна, остальные же вошли в состав отступавших 1-й и 2-й Западных армий. Генерал М.А. Милорадович присоединился к войскам М.И. Кутузова накануне Бородинского сражения, имея при себе большую часть остававшихся в строю батальонов общей численностью 13,5 тыс. солдат. Четвертые батальоны были распущены, а их личный состав пополнил ряды полков М.И. Кутузова. Это был разумный шаг. Рекруты из четвертых батальонов никогда не видели своих полков, частью которых они являлись, и практически не имели чувства полковой солидарности. Кроме того, в сражении нельзя было полагаться на батальоны, укомплектованные людьми, ни разу не нюхавшими пороху. Однако все они имели начальную военную подготовку и, будучи распределены среди ветеранских подразделений М.И. Кутузова, могли послужить для них надежным и ценным пополнением. Кроме того, это позволяло распределить обер- и унтер-офицеров таким образом, чтобы они смогли подготовить всю ту огромную массу рекрутов, которые оказались в армии в результате рекрутских наборов военного времени.
Третьей линией обороны России в принципе являлось все годное к военной службе мужское население империи. За время Отечественной войны в вооруженные силы были призваны более миллиона человек, не считая тех нескольких сотен тысяч солдат, которые уже были в строю к началу кампании. Очень немногие из этого миллиона, однако, приняли участие в реальных боевых действиях в 1812 г., и может показаться странным, что, имея в своем распоряжении подобные ресурсы, Александр I позволил себе откладывать их мобилизацию и тем самым дал возможность Наполеону добиться серьезного численного перевеса накануне войны.
На этот счет существует ряд правдоподобных объяснений. Истинный размер наполеоновской армии, готовившейся к вторжению в Россию, стал известен только в начале 1812 г. Александр также не желал провоцировать Наполеона, открыто наращивая численность российской армии. Возможно, еще большее значение имели кадровые и финансовые проблемы. Не было никакого смысла проводить мобилизацию многотысячной массы рекрутов и кормить их за государственный счет до тех пор, пока не было достаточного количества обер- и унтер-офицеров, которые могли бы обучить их и повести в бой. Государство в 1807–1812 гг. сделало все возможное для подготовки эффективных военных кадров. Полковое начальство получило инструкции по выучке младших унтер-офицеров. Были сформированы три так называемых гренадерских подготовительных батальона, которые должны были готовить кадры для замещения должностей фельдфебелей и унтер-офицеров. Существовали различные стимулы для получения офицерского звания. Например, вдовы офицеров, погибших в сражении, получали их жалование в полном размере в качестве пенсии. Еще важнее было то, что военное министерство учредило приписанный ко Второму кадетскому корпусу так называемый Дворянский полк, предлагавший желающим пройти бесплатно и по сокращенной программе курс офицерской подготовки. С 1807 и до конца 1812 г. более 3 тыс. молодых людей прошли через этот полк и получили офицерское звание; большинство продолжило службу в армейской пехоте. Тем не менее как до, так и во время войны найти надежных обер- и унтер-офицеров всегда было сложнее, чем произвести набор рекрутов.
Действия и слова Александра I накануне наполеоновского вторжения, позволяют понять, в каком направлении работала его мысль. В августе 1812 г. он сказал официальному лицу из Финляндии, что единственный способ сплотить российское общество, несмотря на огромные жертвы, которые потребуется принести для победы над Наполеоном, сделать так, чтобы французский император воспринимался как агрессор, чтобы он вторгся на территорию России. Александр I отчетливо ощущал, что в случае войны на русской земле он мог обратиться с призывом принять «добровольное» участие в военных приготовлениях, что было невозможно в том случае, если бы он выступил инициатором войны или начал ее за пределами отечества, как это было во время всех войн предшествующего столетия. Он начал обращаться с подобными призывами еще до наполеоновского вторжения. Таким образом, политическая и финансовая логика переживающего бюджетный дефицит государства заключалась в том, чтобы не начинать полномасштабную мобилизацию до того момента, когда война стала бы неизбежной, и можно было бы рассчитывать на добровольное участие общества. Эта политика проводилась в течение всего 1812 г.
Военные планы стали составляться с начала 1810 г. В марте того же года М.Б. Барклай де Толли подал Александру I записку под названием «О защите западных пределов России». Документ важен как тем, что в нем было сказано, так и тем, о чем предпочли умолчать. Большая часть изложенных в нем идей послужила основой для всех будущих планов, разработанных Барклаем и Александром I. Именно они в конечном итоге являлись единственными людьми, чье мнение имело реальный вес, когда речь заходила о планировании военных действий.
М.Б. Барклай подчеркивал, что из всех российских границ западная является наиболее уязвимой. Она была чрезвычайно протяженной и плохо защищенной вследствие равнинного рельефа местности и малочисленности российских войск, сосредоточенных вдоль нее. В отличие от большей части рубежей Российской империи, на западной границе угроза вторжения не возникала со времен поражения Карла XII под Полтавой столетием ранее. Это объясняло ее слабую укрепленность. Военный министр утверждал, что в случае вторжения сильно превосходящих сил противника на земли, отторгнутые от Польши после 1772 г., их защита не представлялась возможной. Удержать эти территории можно было только посредством возведения системы крепостей, но это стоило баснословно дорого и требовало по крайней мере двадцати пяти лет. В этих обстоятельствах российская армия должна была с боями отходить с территории всей Белоруссии и Литвы. Она должна была использовать, забрать с собой или уничтожить все запасы пищи и фуража в этой местности, поставив противника перед необходимостью находить себе пропитание в опустошенных районах.