Но важнее всего было то, что в Европе сложилась иная геополитическая ситуация. Замечания генерала Л.Л. Беннигсена вскрывают суть геополитической неуязвимости Великобритании в Индии. Перед претендентом на роль общеевропейского императора стояла куда более трудная задача. Любая попытка установить господство на континенте навлекла бы на голову того, кто рискнул ее предпринять, афронт коалиции великих держав, общий интерес участников которой заключался в сохранении независимости каждого из них, и на вооружении которой стояли военные машины, чьи механизмы были отточены многовековыми баталиями с использованием самых передовых технологий и форм организации. Если бы даже, как это было в случае с Наполеоном, предполагаемый император сумел завоевать внутренние районы Европы, ему по-прежнему противостояли бы два полюса силы в лице Англии и России. Его положение усугублялось бы тем, что покорение периферии требовало от захватчика одновременной мобилизации двух типов силы. Применительно к Великобритании это означало мобилизацию военно-морских сил, в случае же с Россией речь шла о задействовании военно-логистического ресурса, которого хватило бы для проникновения в пределы России и успешного движения до Урала. Этот вызов, с которым в XX столетии столкнутся немцы, был настоящим испытанием.
Все империи в процессе своего становления проходят через три стадии, хотя нередко одна стадия накладывается на другую. Сначала следуют территориальные завоевания и устранение внешней угрозы. Как правило, это вопрос военной мощи, дипломатического искусства и особенностей геополитической ситуации. Однако для выживания империи требуются институты: в противном случае после смерти основателя и исчезновения его харизмы его детище распадается на составные элементы. Создание этих институтов представляет собой второй этап в становлении империи и часто является более трудным по сравнению с первым, особенно в тех случаях, когда масштабные завоевания были совершены за короткий промежуток времени. Третий этап предполагает укрепление лояльности и идентичности среди покоренных народов, а в более ранние периоды истории — прежде всего среди национальных элит.
Наполеон добился значительного прогресса на первой стадии имперского строительства, несколько продвинулся по части создания имперских институтов, но все еще был очень далек от легитимации своей власти. Оправданием ему может служить тот факт, что перед ним стояла задача, способная кого угодно привести в уныние. Тысячелетие спустя после смерти Карла Великого слишком поздно было грезить о воссоздании империи в Европе. По прошествии трехсот лет после издания Библии на разговорном языке навязывание французского в качестве панъевропейского имперского языка было немыслимо. Имперский проект, подкрепленный универсалистской, тоталитарной идеологией, возможно, и мог привести к возникновению империи в Европе на какое-то время. Но Наполеон ни в коей мере не являлся тоталитарным правителем, равно как и его империя лишь в малой степени управлялась при помощи идеологии. Напротив, он обуздал французскую революцию и сделал все от него зависящее для того, чтобы изгнать идеологию из политической жизни Франции. Даже искоренение местных элит в покоренных частях Европы шло помимо желания Наполеона или его власти. В 1812 г. его империя все еще сильно зависела от его личной харизмы.
Многие европейские государственные деятели понимали это и действовали соответственно. Накануне своего отъезда на американский континент граф Ф.П. Пален, первый посол России в США, писал: «Несмотря на триумфы Франции и ее нынешнее преобладание, не пройдет и полвека, как у нее останется лишь тщеславное сознание того, что она потрясала Европу и угнетала ее, но не извлекала из этого никакой реальной выгоды, ибо истощение ее людских и денежных ресурсов скажется сразу же, как только она будет не в состоянии получать контрибуцию с соседей. Колоссальное влияние, приобретенное этой нацией, зависит лишь от одного человека; его выдающиеся таланты, удивительная активность, неудержимая натура никогда не позволят ему поставить предел своему честолюбию, поэтому умрет ли он сегодня или через тридцать лет, все равно он оставит дела в таком же неустойчивом положении, в каком они находятся сейчас». В то же время, добавлял Пален, по мере продолжения новой Тридцатилетней войны в Европе, сила Америки несказанно возрастет. Среди европейских держав только Великобритания окажется в состоянии извлечь из этого выгоду.
Вывод, который можно сделать из этого замечания, состоит в том, что в исторической перспективе великие победы и сокрушительные поражения эпохи Наполеона найдут отражение в общеизвестных сюжетах, полных шума и ярости и рассказанных (как хочется надеяться) не идиотом, но и не сообщающих много нового. Это отчасти справедливо. Различные стороны наполеоновской легенды были скорее захватывающим зрелищем, чем имели важное значение. Тем не менее было бы неправильно не уделять должного внимания страхам и усилиям государственных деятелей в Европе тех лет.
Как и всем политическим лидерам, российским правителям приходилось противостоять современным им реалиям. Они не могли жить надеждами на отдаленное будущее. Они вполне могли разделять долгосрочные прогнозы Ф.П. Палена и верить в то, что если бы им удалось выиграть время и отсрочить столкновение с Наполеоном, то оно могло их вовсе миновать. Французский император мог умереть или утратить свой пыл. В конце концов именно это является разумным объяснением того усердия, с которым шпионы К.В. Нессельроде докладывали своему патрону, хорошо ли Наполеон питался по утрам. Пока, однако, в дело не вмешивалась удача, лицам, стоявшим у кормила власти в России, с середины 1810 г. приходилось смотреть в лицо реальности, в которой Наполеон готовился к вторжению в их империю. Нет сомнения в том, что если бы они уступили его требованиям, на какое-то время войны удалось бы избежать. Однако примкнуть к континентальной блокаде в том виде, в каком она существовала на тот момент, означало подорвать финансовые и экономические позиции России как независимой державы. А это по определению открывало Наполеону возможность создания мощного и подвластного ему польского государства, которое отгородило бы Россию от Европы.
Вероятно, шансы Наполеона на создание империи в Европе, способной просуществовать длительное время, были невелики, однако в 1812 г. это было далеко не так очевидно. Его режим действительно был способен пустить глубокие корни к востоку от Рейна и в северной Италии. В его власти также было претворить в жизнь стратегию, представленную в 1810 г. в записке Шампаньи, которая была добыта для Александра I усилиями русской разведки. В 1812 г. имелись все основания опасаться, что Наполеон нанесет поражение российской армии и навяжет Александру I свои условия мира. Это привело бы к созданию мощного польского королевства, зависимого от Франции и имевшего собственные интересы на Украине и в Белоруссии. Австрия легко могла бы стать верным союзником Наполеона после 1812 г., как она стала главным помощником Пруссии после 1866 г. Вынашивая честолюбивые замыслы в отношении Балкан и против России, Австрия была бы полезным помощником французской империи по части противодействия любым угрозам, исходящим с востока. На территории Германии Наполеон мог одним росчерком пера положить конец существованию Пруссии и компенсировать саксонскому королю потерю его в значительной мере теоретической власти над Польшей. Тем временем сочетание французской мощи и местного вассалитета держали бы Рейнский союз под контролем Парижа на протяжении жизни по меньшей мере одного поколения. Россия постоянно находилась бы под угрозой и во власти Европы, основанной на указанных выше началах. Помимо всего прочего последствиями поражения вполне вероятно могли бы стать обременительная контрибуция и прочие жертвы, которых мог потребовать от России одержавший победу Наполеон для продолжения войны против англичан. В 1812 г. российскому государству было за что бороться.
25 января 1808 г. генерал А.А. Аракчеев был назначен военным министром. Жозеф де Местр заметил по этому поводу, что «против назначения Аракчеева выступали только обе императрицы, граф Ливен, генерал Уваров, все императорские адъютанты, семья Толстых — словом, все, кто имел вес в обществе». Более того, назначив А.А. Аракчеева, император нарушил установленное им самим же первое правило управления, которое состояло в том, чтобы не допускать безраздельного господства какого-либо одного из своих советников в ключевых сферах государственной жизни. Ранее противовесом военному министру служила фигура могущественного начальника военно-походной канцелярии императора. Следствием назначения А.А. Аракчеева на пост военного министра стало установление его безоговорочного контроля над армией и, следовательно, ослабление канцелярии. X.А. Ливен был переведен на дипломатическое поприще. Его помощник, князь П.М. Волконский ранее был отправлен в Париж для изучения устройства французского генерального штаба. По мнению Жозефа де Местра, посланника королевства Сардиния в Петербурге, Александр I действовал подобным образом вследствие обнаружившегося в 1806–1807 гг. «ужасного беспорядка» в интендантском ведомстве и других учреждениях, ответственных за снабжение армии. Кроме того, учитывая существование оппозиционных настроений в рядах петербургской знати, во главе армии должен был стоять человек «с железной хваткой», искренне преданный императору.
На момент назначения А.А. Аракчееву исполнилось 38 лет. Он был выше среднего роста, сутулый и длинношеий; один из его многочисленных врагов из числа петербургской знати вспоминал, что Аракчеев напоминал необычайно крупную обезьяну в мундире. Картину довершали его землистого цвета лицо, большие мясистые уши и впалые щеки. Возможно, все было бы не так плохо, если бы он хоть иногда улыбался или шутил, но делал он это крайне редко. Вместо этого он приветствовал тех, кому доводилось с ним встречаться, холодным, угрюмым сардоническим взглядом. На фоне экстравагантного, любящего увеселения петербургского общества и пышных торжеств, проходивших при императорском дворе, он выглядел странно. Вставая каждое утро в четыре утра, он сначала разбирался со своими личными и хозяйственными делами, а к шести приступал к делам государственным. Иногда он играл в карты на деньги со своими немногочисленными друзьями, но никогда не ходил в театр и не посещал балы, а также был очень умерен в еде и питье.
Аскетичное поведение А.А. Аракчеева в какой-то мере объяснялось его происхождением. Подобно большинству выходцев из обычных дворянских семей в то время, молодой Аракчеев получил начальное образование под руководством сельского пономаря в небольшом поместье своего отца, который владел всего двадцатью душами крепостных крестьян, и ему пришлось затянуть пояс, чтобы оплатить поступление своего сына в кадетский корпус, хотя место Алексея и оплачивалось из государственных средств. Строгая, аскетичная и очень решительная мать сформировала характер и взрастила честолюбивые замыслы своего старшего сына. Сразу же опередив многих своих сверстников, Аракчеев быстро приобрел известность во 2-м Кадетском корпусе благодаря своему превосходному уму, поразительной работоспособности, честолюбию, строгой дисциплине и умению исполнять приказания. Эти качества завоевывали Аракчееву расположение ряда покровителей, вплоть до великого князя, а впоследствии императора Павла I.
А.А. Аракчеев во многом являл собой тип идеального, по представлениям Павла I, подданного. Он слепо подчинялся вышестоящим чинам, прекрасно знал свое дело, был дотошным до педантизма и безжалостным в отношении своенравных младших по званию, невзирая на их социальное происхождение и связи в среде знати. Сам Аракчеев никогда не принадлежал ни к одной из петербургских группировок, всецело завися от милости и поддержки императора. Разумеется, эта мысль также тешила российского самодержца. Хотя обучение Аракчеева в кадетском корпусе дало ему знание французского и немецкого языков, он не разделял культурные и интеллектуальные интересы высших слоев петербургского общества и не обладал свойственным его представителям умением вести остроумную беседу. Увлекаясь математикой и техническими науками, он обладал сугубо практическим складом ума. Используя современный жаргон, можно сказать, что он был «решателем проблем» и человеком действия. В глазах императора, пытавшегося править Россией посредством малочисленной, плохо оплачиваемой и коррумпированной бюрократии, такой человек как А.А. Аракчеев, мог представлять большую ценность. Жозеф де Местр писал: «…я почитаю его злым и даже очень злым <…> Впрочем, <…> даже более чем вероятно, что сейчас порядок может быть установлен лишь таким человеком».
Аракчеев по специальности был офицером артиллерии и в 1803 г. был восстановлен в должности инспектора российской артиллерии.
По крайней мере в ретроспективе даже враги Аракчеева обычно признавали успехи, достигнутые им в этой должности. В 1800 г. российская артиллерия располагала плохими пушками и снаряжением, имела продажную администрацию и неясные доктрины, плохо организованные тягловые расчеты (состоявшие, как правило, из гражданских лиц) и обозы. Благодаря прежде всего Аракчееву к 1813 г. ей удалось справиться со всеми этими проблемами и обеспечить себе превосходство над австрийской и прусской артиллерией. Еще до того как стать министром, Аракчеев успел осуществить коренное преобразование в области артиллерийского вооружения и снаряжения, значительно улучшить состояние и содержание лошадей, а также провести военную подготовку среди членов тягловых расчетов и подвод с боеприпасами. Он внимательно изучил отчеты о кампаниях 1805–1807 гг., чтобы понять, что именно обеспечивает эффективность артиллерии на поле боя в период наполеоновских войн. Хотя ключевым аспектам реформирования российской артиллерии уделялось внимание еще до 1807 г., ряд важных улучшений по части орудий и амуниции был проведен в годы министерства Аракчеева.
В должности военного министра А.А. Аракчеев поощрял издание «Артиллерийского журнала», цель которого состояла в том, чтобы дискуссия в обществе могла внести свой вклад в дело модернизации российской артиллерии и повышения образовательного уровня артиллерийских офицеров. Он ввел систему строгих экзаменов для офицеров, намеревавшихся пополнить ряды гвардейских артиллеристов, а затем использовал гвардейские части в качестве тренировочного полигона и примера для подражания для всех артиллерийских офицеров. Ежегодно Аракчеев определял шестьдесят кадетов для обучения в гвардейских артиллерийских батареях, часто специально выделяя на это государственные средства, а также на короткие промежутки времени менял местами офицеров и рядовых гвардейской и армейской артиллерии с тем, чтобы последние приобрели лучшую практику. Накануне 1812 г. генерал А.В.А. Гнейзенау, прусский военный реформатор, направил Александру I записку, в которой содержалась разносторонняя критика российской армии. Однако даже Гнейзенау признавал, что «русская артиллерия находится в прекрасном состоянии <…> нигде в Европе не найти таких упряжек лошадей».
После своего назначения военным министром Аракчеев направил в министерство распоряжение о том, что на следующий день он будет на рабочем месте в 4 часа утра, ожидая, что к тому времени все чиновники будут готовы встретить его в министерстве в исправных мундирах. Так был задан тон для последующих двух лет его работы. Лозунгом стало строгое подчинение приказам. Все контакты с императором должны были осуществляться через министра. Военачальники обязаны были заносить все промахи своих подчиненных в послужные списки последних. Были введены жесткие условия относительно своевременного и надлежащего снабжения армии обмундированием и снаряжением: отстававшим грозили штрафы и увольнение. Аракчеев гордился тем, что за два года ему удалось сделать так, что пустовавшие до его назначения министром арсеналы смогли вооружить всех новобранцев, и при этом на складах осталось еще 162 тыс. ружей. Шла работа по устранению узких мест, возникавших в процессе производства на Тульском оружейном заводе. Министр настаивал на том, что чиновники должны выделять средства из заранее согласованного бюджета, а не просто ждать момента, когда можно будет направить деньги, периодически получаемые из министерства финансов, на решение самых неотложных задач.
Ружья нового образца, поставленные на вооружение Аракчеевым, были легче и не так топорно сделаны, как прежде. Он верил, что со временем данный тип ружья может стать стандартным видом стрелкового оружия во всех пехотных полках. Один из очевидных уроков кампании 1805–1807 гг. состоял в том, что русские ружья значительно уступали французским образцам. Предполагалось, что новые ружья отчасти решат данную проблему, но в дополнение к этому Аракчеев систематически издавал приказы о необходимости обучения войск правильному прицеливанию и стрельбе. Он также издал весьма полезную брошюру, в которой описывалось устройство ружей и давались инструкции по уходу за стрелковым оружием и его чистке. В то же время были приняты энергичные меры, направленные на повышение объемов производства пороха для армии и ткани для обмундирования солдат. К моменту своего ухода с занимаемого поста Аракчеев был в праве заявить, что в будущем спрос на военное обмундирование может быть удовлетворен силами российского производства без введения экстренного запрещения на продажу ткани гражданским лицам — меры, на которую ему пришлось пойти, едва став военным министром.
Стиль управления Аракчеева, несомненно, способствовал улучшению положения дел. Его преемник на посту министра, генерал М.Б. Барклай де Толли также проявлял крайнюю строгость, когда дело касалось изъянов в военной администрации. Однако вскоре после своего назначения Барклай отметил, что комиссариат работал очень эффективно и что все было в «наилучшем порядке». Склады начали пополняться всевозможными запасами и обмундированием. Накануне ухода А.А. Аракчеева с поста военного министра французский посланник отмечал, что «до настоящего времени в делах военного управления не было такого порядка, что прежде всего касается департаментов артиллерии и продовольственного снабжения. В целом военное управление находилось в превосходном состоянии».
Тем не менее оставалось еще много нерешенных проблем, хотя это и не являлось виной Аракчеева. На самом деле текстильная промышленность России все еще с большим трудом могла выполнять военные заказы. Новые мануфактуры и овцеводческие фермы не могли быть основаны в одночасье, а не имевшее необходимых средств государство не могло предоставить субсидии для стимулирования этого процесса. Аракчеев отчасти «решил» проблему нехватки обмундирования, продлив срок, в течение которого им можно было пользоваться. Помимо этого спрос удалось снизить, например, за счет того, что органы местного управления обязывались снабжать рекрутов так называемым «рекрутским обмундированием», которое они должны были носить на протяжении своего первого года пребывания в рядах армии. Обычно серого цвета и всегда изготовленное из «крестьянской ткани» худшего качества, это обмундирование было гораздо более неприглядным и менее прочным, чем темно-зеленые мундиры регулярной пехоты. Военное министерство прикладывало большие усилия к тому, чтобы в 1809–1812 гг. обеспечить необходимой одеждой разраставшуюся армию. Оно не имело возможности создать крупные запасы на случай военного времени, хотя Александр I и пытался этому способствовать. С началом войны в 1812 г. в распоряжении интендантского ведомства имелись свободное обмундирование и снаряжение лишь для одной четверти действовавшей на тот момент армии. Так называемое «рекрутское обмундирование» в военных условиях быстро приходило в негодность.
Те же трудности сказывались на состоянии российского стрелкового оружия. Ружье нового образца представляло собой улучшенный образец старого, но на точность стрельбы по-прежнему влияла различная толщина бумаги, используемой в русских патронах. Чтобы можно было применять пыжи, требовался более крупный калибр, чем предполагалось изначально. Хотя русские ружья нового образца были хорошо сконструированы, условия труда и качество оборудования на российских предприятиях не позволяли организовать массовое производство высококачественных взаимозаменяемых деталей. Оболочки некоторых патронов разрывались еще в бочонках. Кроме того, в эти годы в России было мало свинца, и стоил он очень дорого. Частично свинец тайно и по высокой цене ввозился из Англии. В результате на одного российского пехотинца приходилось шесть боевых патронов в год, и ему приходилось тренироваться, используя глиняные пули. Обыкновенный английский пехотинец получал тридцать патронов, а легкий пехотинец — пятьдесят. Возможно, самым важным было то, что усилия, направленные на значительное расширение производства ружей, не увенчались успехом, прежде всего из-за нехватки квалифицированных работников. Именно это обстоятельство стало препятствием на пути к ускорению производства в новых военных мастерских, основанных Аракчеевым в 1807 г. недалеко от Ижевска на Урале. Привлечение квалифицированного иностранного труда в регион, граничивший с Сибирью, было трудным и дорогостоящим мероприятием. В то же время нехватка рабочих рук и механических станков в сочетании с недостатком воды, приводившей в движение машины, в значительной мере подорвали усилия, направленные на ускорение производства в Туле. Хотя военное министерство много работало над тем, чтобы установить на Тульском заводе подходящие паровые машины, к началу войны Россия располагала явно недостаточным запасом оружия для вооружения новых воинских подразделений и восполнения потерь в уже существующих.
Возможно, самая радикальная перемена, произведенная в годы министерства Аракчеева, касалась обращения с рекрутами. При старой системе свежие рекруты доставлялись непосредственно в полки, где им предстояло нести службу, и где они проходили всю военную подготовку. Это представляло особенно большие трудности во время войны, но даже в мирное время крестьянские рекруты, внезапно погружавшиеся в полковую жизнь, могли испытывать слишком сильное потрясение. Результатом были высокие показатели тяжелых заболеваний и смертности. Для решения этой проблемы в октябре 1808 г. была создана система рекрутских депо, где рекруты на протяжении девяти месяцев проходили начальную военную подготовку. Темп подготовки был довольно медленным, дисциплина относительна мягкой, а кадры, отвечавшие за подготовку рекрутов, были всецело заняты этим делом, вместо того чтобы отвлекаться на прочие нужды полковой службы. А.А. Аракчеев выражал надежду на то, что это в какой-то мере ослабит неизбежный психологический стресс, связанный, как он объяснял, с тем, что крестьянин отрывался от привычной жизни в деревне и подвергался воздействию совершенно иного общества и армейской дисциплины.
В январе 1810 г. в самом сердце российской государственной машины было создано очень важное учреждение. Вновь образованный Государственный совет был детищем M.M. Сперанского. Идея Совета состояла в том, чтобы обсуждать все законодательные и бюджетные вопросы и давать советы императору, а также следить за деятельностью министерств. Сперанский рассматривал Государственный совет как первый шаг на пути коренного преобразования системы центрального управления, что, впрочем, так никогда и не произошло, но в эти годы были привнесены важные изменения в структуру и сферу компетенции министерств. В подобных условиях было сложно предсказать, в каких учреждениях будет сосредоточена действительная власть. Александр I предложил А.А. Аракчееву выбор: либо остаться на посту военного министра, либо сделаться председателем военного комитета вновь образованного Государственного совета. Аракчеев выбрал второй вариант, заметив, что предпочитает скорее наблюдать, чем находиться под присмотром. Поскольку новый военный министр Барклай де Толли был младше Аракчеева по званию и в какой-то мере был обязан последнему своим возвышением, возможно, Аракчеев считал, что он сохранит какую-то часть непрямого контроля над деятельностью министерства. В действительности же Барклай вскоре продемонстрировал свою независимость и быстро стал главным военным советником Александра I, тем самым обретя противника в лице Аракчеева, ревниво относившегося ко всякому, кто соперничал с ним в борьбе за расположение императора.
Хотя семья М.Б. Барклая де Толли вела свое происхождение из Шотландии, сам он был представителем средней прослойки немецкого общества. Его предки поселились в балтийских провинциях, но сам он вырос в семье родственников, принадлежавших к немецкой диаспоре Петербурга. Преобладающими лютеранскими ценностями в доме, где прошло его детство, являлись послушание, долг, совестливость и трудолюбие. Он развил эти качества и одновременно укрепил свои позиции в немецкой диаспоре России, женившись на своей кузине, что в те времена было частым явлением. В возрасте 15 лет Барклай де Толли начал службу в российской армии в унтер-офицерском звании, будучи произведен в офицерское звание два года спустя. Имея лучшее образование, чем обычный офицер из числа российского дворянства, он продвигался по службе за счет личных заслуг и не слишком быстро. Ему потребовался двадцать один год, чтобы дослужиться от корнета до генерал-майора. Его умения и проявленная храбрость помогли ему получить чин генерал-лейтенанта, привлекли к нему внимание Александра I и обеспечили ему ключевую роль в войне со Швецией. Подталкиваемый Аракчеевым, Барклай в марте 1809 г., пройдя из Финляндии по льду Ботнического залива, вторгся в пределы Швеции, тем самым оказав существенную помощь в подавлении шведского сопротивления. Благодарный император наградил Барклая де Толли чином генерала от инфантерии и назначил его главнокомандующим войсками в Финляндии и финляндским генерал-губернатором.