Обо всём этом Люська никому и никогда не рассказывала. Даже Вере Дворниковой.
Вера жила в том же проулке, что и Люська. В школу они ходили вместе, но учились в разных классах, потому что, когда им пришло время идти в первый класс, Дворниковы и Тиуновы были в ссоре, и, узнав, что Веру записали в первый «А», мать записала Люську в первый «Б».
С самого начала Вера училась лучше Люськи. Она всё аккуратно запоминала, даже самое неинтересное. Голова у нее была как кладовочка у хорошей хозяйки — каждая баночка на своем месте, ничего не забродит, не усохнет, не заплесневеет, всё накрепко крышками закатано. Открываешь и достаешь, что требуется, — свеженькое, как будто вчера положили. А у Люськи в голове — на материно горе — всегда творился ералаш, всегда всё бродило, пузырилось и не вовремя лезло наружу.
А когда надо, ничего не найдешь…
Лёшка Железников, тоже восьмиклассник, с Верой и Люськой в школу не ходил. Он не ленился выйти пораньше, чтобы подкараулить их у оврага. Раньше он давал обеим по шее или закидывал их портфели на ветлу, на верхние сучки. А теперь Лешка швырялся камешками в одну только Люську и в неё одну вышибал воду из колдобин.
Вера презрительно смеялась:
— Железников в тебя влюблен!
Она считала, что в Люську, угластую и плоскогрудую, как мальчишка, смешно влюбляться, только дурак Железников на это способен.
— Нужен он мне! — хриплым от стыда голосом Люська отрекалась от Лешкиной любви на веки веков.
На Лешку ей было, честное слово, наплевать. И вообще на всех мальчишек их восьмого «Б». Заросших длинными грязными волосами. Пахнущих табаком. Голубиным пометом. Не знающих лучшей забавы, как стать в дверях школы и не пускать девчонок, чтобы те визжали и тискались, пролезая в дверь. Хотя можно и не визжать. Можно молча подойти и дать ребром ладони по мальчишеской руке, перегородившей дверь, — так дать, что мальчишка весь перекосится и отлетит в сторону. Люська всегда шла к дверной тискотне, напружинив ладонь для удара. Но её никто и не пытался задерживать. А Веру останавливали. Или выхватывали у неё портфель, и Вера с визгом догоняла, хватала мальчишку за воротник, таскала за чуб и с видом победительницы стукала отнятым портфелем по голове. Люська чувствовала, что там, у Веры, не драка, а что-то другое, Люське недоступное.
Раньше ей скучно бывало ходить всё с Верой да с Верой. А теперь Люську стало одолевать какое-то дурманное любопытство, её тянуло к Вере, она приглядывалась, отчего это Верины волосы стали такими шелковистыми, блестящими, она втягивала носом сладкий запах Вериной нежной кожи, следила за плавной, мягкой походкой. У Люськи на глазах Вера делалась гладкой и гибкой, как ветка весной, готовая зацвести, а сама Люська оставалась сухой, шершавой, ломкой…
Мотоцикла у Тиуновых не было. Мотоцикл, красный, как пожар, был у Железниковых, у их старшего сына Василия, который летом пришел из армии. С террасы Тиуновых виден был железниковский сарай, слаженный из горбыля. Возле него чернявый чубатый Василий каждый вечер чистил и скреб своего железного коня. Губошлёп Лешка ему помогал — Лешка в технике здорово разбирался, он и Вериному отцу всегда помогал ремонтировать «Москвича».
Наладив своего коня, Василий ненадолго уходил в дом и появлялся во всей красе. В кожаной коричневой куртке. Выбритый. Наодеколоненный так, что и у Тиуновых на усадьбе несло жасмином.
Широко расставив локти, Василий садился в седло, отталкивался ногами и выкатывался в проулок, а там, приподнимаясь в седле, давал шпоры своему горячему скакуну. Тот строптиво отвечал коротким ржанием и вдруг вставал на дыбы, срывался с места, выносил седока на главную улицу, а вслед раздавались долгий куриный стон и бабьи громкие пересуды.
— Невесту глядеть поехал! — кричала соседкам глухая железниковская бабка, день-деньской посиживавшая на лавочке у калитки. — Да рази таким треском да газом, прости господи, добрую девку приманишь?..
Приглянувшихся ему девчат Василий имел обыкновение прихватывать у магазина или у колхозного клуба себе за спину, на багажник, и катался напоказ парочкой по главной улице или уезжал на большое шоссе. В проулок, к дому, он девчат не привозил. Бабка загадала, что та, которую Василий привезет к дому, и станет его невестой.
Однажды Лешкин старший брат неизвестно с чего раздобрился и сказал Люське:
— Садись, горе ты мое, прокачу…
Люська влезла на багажник.
— Ну, держись! — подмигнул ей из-под чуба горячий карий глаз.
Мотоцикл качнулся, рявкнул, прыгнул вперед. Испуганная Люська влипла губами и носом в кожаную спину, а руки взмокли, удлинились, поползли друг другу навстречу и слепились в обхват переднего седока.
Она не видела, не спрашивала, где летал мотоцикл. Открыла глаза, когда земля под ней остановилась и перестала трястись. Увидела калитку Железниковых. Бабку на лавочке. Бабка из-под руки разглядывает, какую такую там невесту, слава тебе, господи, наконец-то привез Василий… А Люська прилипла к багажнику — и ни туда ни сюда, закостенела так, что руки не разжимались.