Анни. Какие тяжелые дни!
Блех. Голубчик, вы все воспринимаете слишком болезненно. Тяжелые времена. Выпьем кофейку.
Анни спускается по лестнице. Звонит телефон.
Блех (бросается к трубке). Биржа!
Анни, спустившись, заваривает кофе в электрическом кофейнике, потом достает из стенного шкафа бутылочку ликера.
Анни. Мне хочется кричать от боли… От боли; и беспомощности.
Блех (в телефон). Берите машину… Мюллер, я говорю, немедленно берите машину. Я жду. (Кладет трубку.) Надежды, кажется, никакой…
Анни. Это — с биржи?
Блех. Да. Общее падение.
Анни. Как же, папа?
Входят Липке и двое служащих.
Липке. Доброе утро, господин Блех.
Блех. Депутация?
Липке. От служащих, господин Блех. Мы собрались в конторе…
Блех. Ну?
Липке. Распространился тревожный слух…
Блех. Что контора не будет платить жалованья, что всех выкинут на улицу?
Липке. О, господин Блех, мы не позволим себе даже подумать о таком ужасе!
Блех. Пойдемте, я поговорю… Мужества, мужества, господа! Что такое — повесили носы? Будьте мужчинами, чёрт возьми!
Блех, Липке и двое служащих уходят.
Анни (Рудольфу). Два слова, о моем отце. Он испортился, он был лучше. Он растерян. Говорит глупости, шумит и в глубине понимает, что погиб. Мне его жалко. Мы с вами, Рудольф… О, жизнь впереди! Но папочка!.. Опять все сначала. Столько лет он карабкался наверх! И когда вот — свой дом, обеспеченная старость — крах… Быть может, придется расстаться даже с этим домом. (Чокается.) Ну, за что же?
Рудольф. Простите меня, Анни, я недостойно раскричался.