Муромский. Нет! горе.
Атуева. Ну что вы, Петр Константиныч, судите да рядите: ведь вы свету не знаете?
Муромский. И знать его не хочу!
Атуева. Ведь вы век целый торчали у себя в Стрешневе.
Муромский. Торчал, сударыня, торчал. Не вам жаловаться; на мое торчанье балики-то даете.
Атуева. Это, сударь, ваш долг.
Муромский. Балы-то давать?
Атуева. Ваша обязанность.
Муромский. Балы-то давать?!!
Атуева. У вас дочь невеста!
Муромский. Сзывать людей. (Машет руками.) Сюда! Сюда!.. И они же, благодетели, наедут, объедят, обопьют да нас же на смех подымут!..
Атуева. Так с мужиками толковать лучше?
Муромский. Лучше. Когда с мужиком толкуешь, так или мне польза, или ему, а иное дело — обоим. А от вашего звону кому польза?
Атуева. Нельзя же все для пользы жить.
Муромский. Нельзя?.. Надо!
Атуева. Мы не нищие.
Муромский. Так будем нищие… (Махнув рукой.) Да что с вами говорить!
Атуева. А вам бы вот забиться в захолустье да там и гнить в болоте с какими-нибудь чудаками!
Муромский. Э, матушка! такие же чудаки, как и мы.
Атуева. Ну уж я не знаю. Понатерпелась я от них муки на прошедшем нашем бале! Ваша Степанида Петровна такой чепец себе взбрякала… сама-то толстая, сидит на диване, что на самую ведь средину забилась. Как взгляну, так мне сердце-то и щемит, так и щемит!..
Муромский. Что ж? она прилично была одета; она женщина хорошая.
Атуева. Да что в том, сударь, что хорошая? Об этом не спрашивают… Прилично!.. Да о ней всякий спрашивал, кто, говорят, такая? Просто, я хоть бы сквозь землю провалилась.