Едва только кардинал-примас поклялся ничего не предпринимать противу короля своего, как сразу же поехал на варшавский Сейм, якобы заботясь о всеобщем умиротворении. Говорил он только о согласии и послушании, но его сопровождали солдаты, набранные в архиепископских владениях. Наконец сбросил он свою маску и от имени всего собрания провозгласил «Августа, курфюрста Саксонского, неспособным носить корону Польши». Единодушным решением трон был объявлен вакантным. Желание шведского короля, а следовательно и сего Сейма, заключалось в том, чтобы отдать Якову Собескому престол отца его, Яна Собеского. Сам Яков находился тогда в Бреслау, с не-терпеливостию ожидая для себя отцовскую корону. Однажды вместе с братом своим Константином он поехал на охоту, где они были схвачены тридцатью саксонцами, коих тайно подослал король Август. Везде уже стояли наготове перекладные лошади, оба принца были незамедлительно отвезены в Лейпциг и заключены под крепкую стражу. Удар сей расстроил все планы Карла, кардинала-примаса и варшавского Сейма.
Почти одновременно с этим Фортуна, играющая коронованными головами, устроила так, что едва не был похищен и сам Август. Как-то раз, когда обедал он в трех лье от Кракова, внезапно появился генерал Реншильд, сбивший поставленный для охраны короля аванпост. Августу только-только хватило времени, чтобы вспрыгнуть в седло и ускакать со свитою всего из десяти человек. Четыре дня Реншильд продолжал погоню, надеясь всякую минуту схватить его. Король бежал до самого Сандомира, и только по счастливой случайности удалось ему ускользнуть от преследователей.
Тем временем партия Августа переговаривалась со сторонниками кардинала-примаса, хотя обе стороны и почитали друг друга за изменников отечеству. Коронная армия тоже разделилась на две части. Август, принужденный просить помощи у московитов, уже раскаивался, что не прибегнул к оной ранее. Он метался между истощенной Саксонией и Польшей, которая не осмеливалась поддерживать его, ибо там правил теперь победоносный и неколебимый шведский король.
Политичный граф Пипер предложил Карлу самому восприять польскую корону и убеждал его в том, сколь легко можно сие произвесть, имея победоносную армию и влиятельную придворную партию в покоренном уже королевстве. Он соблазнял Карла славою защитника евангелической веры, указывая на незатруднительность того, что было когда-то сделано Густавом Вазой для Швеции, то есть установления лютеранства и освобождения народа от цепей рабства. В какой-то момент Карл почти уже согласился, однако идолом его всегда была слава, и поэтому собственный свой интерес, равно как и удовольствие отнять у Папы Польшу, принес он ей в жертву. Король ответствовал Пиперу, что для него более лестно раздавать короны, нежели завоевывать оные для себя, и присовокупил с улыбкою: «А вы созданы для того, чтобы быть министром какого-нибудь италианского государя».
Карл еще находился у Торна, в той части Пруссии, каковая принадлежит Польше, но уже простирал виды свои на то, что происходило в Варшаве. К нему явился принц Александр, брат похищенных Якова и Константина Собеских, и просил о возмездии, каковое король обещал ему, почитая оное легким и совпадающим с собственными своими интересами. Нетерпеливо поспешая дать Польше короля, предложил он принцу Александру самому взойти на престол, коль скоро Фортуна столь упорно не благоприятствует Якову. Он совершенно не ожидал отказа Александра, который заявил, что не намерен пользоваться несчастиями старшего своего брата. Карл и граф Пипер, а более всех других молодой познанский воевода Станислав Лещинский, уговаривали его согласиться, но не преуспели в этом. Соседние государи с изумлением известились о неслыханном сем отказе, не зная кому более поражаться — королю Швеции, который двадцати двух лет от роду распоряжался короной Польши, или же принцу Александру, отвергнувшему оную.
Станислав Лещинский избран королем Польши.
Подвиги царя. Основание Петербурга.
Битва при Фрауенштадте. Альтранштадтский мир
Молодой Станислав Лещинский был избран варшавским Сеймом для того, чтобы сообщить шведскому королю о тех многочисленных распрях, кои проистекли вследствие похищения князя Якова Собеского. Станислав имел приятную наружность, в коей соединялись непринужденность с мягкостию, а вся его манера держаться свидетельствовала о порядочности и открытости, каковые изо всех внешних качеств суть, несомненно, благоприятнейшие и придают словам тот вес, который ценнее любого красноречия. Благоразумие его речей, когда говорил он про короля Августа, Сейм, кардинала-примаса и противоречивых интересах, разделявших Польшу, поразило Карла. Король Станислав удостоил меня рассказом о том, что говорил он по-латыни шведскому королю: «Как можно заниматься выборами, когда два принца, Яков и Константин Собеские, остаются в неволе?», на что Карл ответствовал: «А как спасти Республику, не прибегая к выборам?» Сия беседа и оказалась той единственной интригой, которая возвела Станислава на трон. Карл продлил разговор нарочито для того, чтобы лучше понять характер молодого воеводы. После аудиенции он объявил, что ему не приходилось еще видеть человека, столь искусного в примирении интересов различных партий. Он и далее осведомлялся о качествах Лещинского и узнал, что человек этот отличается также смелостью и выносливостью: спит на соломенном матрасе; не пользуется для самого себя прислугой; воздержан от горячительных напитков, что столь редко бывает в сем климате; бережлив и не только чтим всеми подвластными ему людьми, но, быть может, единственный вельможа во всей Польше, у кого есть истинные друзья. Таковые свойства характера, сходственные во многом и с чертами самого Карла, определили окончательное его решение. После разговора с Лещинским он сказал во всеуслышание: «Вот человек, который навсегда останется моим другом». И вскоре стало понятно все значение сих слов: «Вот человек, который будет королем».
Примас Польши, узнав о том, что Карл произвел в короли воеводу Лещинского, почти так же, как Александр возвысил Аболонима, поспешил к шведскому королю с намерением убедить оного отдать корону одному из Любомирских. «Но что у вас против Станислава Лещинского?» — спросил завоеватель. «Государь, он слишком молод». На сие король лишь весьма сухо возразил: «Да, он почти моего возраста» и повернулся к прелату спиной. На варшавский Сейм был незамедлительно отправлен граф Горн с изъявлением воли короля об избрании не позднее, чем через пять дней, Станислава Лещинского. Граф прибыл 7 июля и на военный манер назначил выборы на 12-е, как если бы отдавал приказ о выступлении батальона из лагеря. Кардинал-примас, раздосадованный таковым исходом всех своих происков и стараний, всячески интриговал противу сего выбора, к которому сам он не имел никакого отношения. Но шведский король собственной персоной, хотя и инкогнито, тоже прибыл в Варшаву, и всем недовольным оставалось только смолкнуть. Примас не участвовал в выборах, а предался бесплодному невмешательству, не имея сил противостоять победителю, но в то же время не желая и поддерживать его.
В субботу 12 июля 1704 г. наступил назначенный для выборов день, и в три часа пополудни все собрались на предназначенном для сего поле, именуемом Коло. Вместо кардинала-примаса председательствовал епископ Познанский, который прибыл в сопровождении дворян, составлявших его партию. Граф Горн и еще два генерала присутствовали на сем торжестве в качестве чрезвычайных послов Карла XII при Республике. Церемония продолжалась до девяти часов вечера; епископ завершил ее, провозгласив Станислава королем Польши. В воздух взлетели шляпы, и шум радостных кликов заглушил возгласы недовольных.
Неучастие в выборах ничем не помогло ни кардиналу-примасу, ни всем тем, кто хотел остаться в стороне, — на следующий день надобно было являться к новому королю с изъявлениями верноподданнических чувств и к тому же подвергнуться величайшему унижению — сопровождать его в главную квартиру шведского короля. Сей последний оказал только что поставленному им же самим монарху все те почести, каковые приличествуют королю Польши, а дабы еще более утвердить достоинство Станислава, ему были назначены деньги и приданы войска.
Карл XII сразу же покинул Варшаву, чтобы довершить завоевание Польши. Он назначил общий сбор армии у Львова, столицы великого воеводства Русского, весьма важного не только по своему положению города, но еще и благодаря тем богатствам, кои в нем были заключены. Предполагали, что Львов продержится пятнадцать дней, обороняясь за теми укреплениями, кои были возведены в нем Августом. Завоеватель обложил его 5 сентября 1704 г., а уже на следующий день взял штурмом. Победоносные войска, овладев городом, не рассыпались для грабежа тех сокровищ, о которых ходило столько слухов, но построились в боевые порядки на большой площади, чтобы принять капитуляцию остатков гарнизона. Король велел при звуках трубы оповестить жителей, что все ценности, принадлежащие королю Августу, надлежит сдать под страхом смерти до конца дня. Мало кто решился ослушаться его. Было доставлено четыреста ящиков с золотой и серебряной монетой, дорогой посудой и прочими предметами роскоши.
Некоторые неотложные дела вынудили Станислава остаться в Варшаве. С ним же находились его мать, жена и две дочери. Кардинал-примас, епископ Познанский и несколько высших чинов Королевства составляли его двор, каковой охранялся шестью тысячами солдат коронного войска, недавно перешедшего на его сторону, но чья верность еще не имела случая подвергнуться испытанию. У коменданта города генерала Горна было всего лишь полторы тысячи шведов. В Варшаве царило глубокое спокойствие, и Станислав намеревался через несколько дней уехать, дабы присутствовать при взятии Львова. Внезапно разнеслась весть, что к городу приближается двадцатитысячная армия короля Августа, который по примеру шведского короля форсированным маршем двигался на Варшаву, дабы захватить там своего соперника.
Варшава была не укреплена, а защищавшие ее войска мало надежны, и оставаться в городе было для Станислава равносильно гибели. Он отправил семейство свое в Познань под охраной самых верных людей. Во всей этой суматохе едва не пропала его годовалая дочь — кормилица потеряла ее, но, к счастью, девочку удалось отыскать в какой-то деревенской конюшне — об этой истории он рассказывал в моем присутствии. Это было то самое дитя, коего судьба после множества величайших превратностей привела на трон Франции. Новый король отправился к Карлу XII, принужденный покинуть свою столицу всего через шесть недель после избрания.
Август въехал в Варшаву как разгневанный победитель. Обывателей, уже подвергнувшихся шведской контрибуции, заставили заплатить оную и собственному своему королю. Дворец кардинала и все дома вельмож-конфедератов, их имущество в городе и сельской местности, все было отдано на разграбление. Папский нунций, сопровождавший Августа, потребовал от имени своего владыки, чтобы ему был отдан епископ Познанский, подсудный в качестве иерарха церкви римской курии за соучастие в избрании монарха оружием еретиков.
Римская курия, всегда стремившаяся расширить свою светскую власть за счет духовной, уже издавна установила в Польше свою собственную подсудность под главенством папского нунция. Ее служители не упускали ни единой возможности для распространения своей власти, почитавшейся невежественным народом, но неизменно оспариваемой людьми просвещенными. Иерархия присвоила себе право судить клириков по всем делам, а во времена смут завладела и многими другими прерогативами, кои сохраняла, вплоть до 1728 г., когда все сии злоупотребления были уничтожены, что обыкновенно происходит лишь тогда, когда они становятся уже совсем непереносимыми.
Король Август охотно согласился наказать епископа Познанского столь благопристойным образом и одновременно угодить римской курии, хотя в другое время он и не подумал бы уступить ей. Епископ, ставший свидетелем разорения своего дома, был доставлен под конвоем к итальянскому посланнику и перевезен в Саксонию, где по прошествии недолгого времени и умер. Граф Горн, запершийся в цитадели, претерпевал непрестанный обстрел осаждающих и, не имея никаких средств к дальнейшему сопротивлению, сдался вместе со своими полутора тысячами шведов. Это было первой удачей короля Августа противу победоносного своего неприятеля после целого потока преследовавших его несчастий.
Но сия улыбка Фортуны тут же и угасла. Поспешно собранное его войско состояло из поляков, готовых разбежаться при первом же неуспехе, саксонских рекрутов, еще не нюхавших пороха, и бродячих казаков, привыкших только грабить побежденных, но отнюдь не побеждать. Все они дрожали пред одним только именем короля шведского.
Завоеватель сей, сопровождаемый королем Станиславом, явился во главе отборных своих войск, чтобы встретиться на поле брани с Августом. Повсюду саксонская армия бежала от него; города еще за тридцать миль высылали навстречу ему ключи от ворот; каждый день приносил Карлу какой-либо новый успех. Победы стали, для него обыденностью, и он уже говорил, что все сие более походит на охотничью прогулку, нежели настоящую войну.
Август временно передал командование графу Шуленбургу, весьма искусному генералу, коему понадобилось употребить все свои таланты, чтобы управляться с обескураженной армией. Он более старался сохранять войска своего повелителя, чем искать побед. Опережая неприятеля на маршах и занимая выгодные позиции, пожертвовал он, кроме того, частью конницы ради сохранения пехоты и спас свою армию блестящим отступлением перед лицом такого противника, с коим и невозможно было тогда заслужить иной славы.
Едва дойдя до Познанского воеводства, Шуленбург узнал, что оба короля, коих полагал он еще в пятидесяти лье от себя, прошли оное расстояние за девять дней. У него было всего восемь тысяч пехоты и одна тысяча кавалерии противу превосходящего неприятеля, устрашавшего еще и самим именем шведского короля, каковое внушало саксонцам столь естественный страх после всех перенесенных ими поражений. Он считал, вопреки мнению других немецких генералов, что пехота может защититься от кавалерии в открытом поле даже без рогаток, и осмелился произвести сей опыт противу обоих королей и лучших шведских военачальников. Он столь удачно поставил свои войска, что его невозможно было окружить: первая шеренга, вооруженная пиками и ружьями, в сомкнутом строю и с колена представляла для неприятельской кавалерии ощетинившийся железом живой бастион; вторая шеренга стреляла, опираясь с наклоном на плечи первой; третья, стоя в полный рост, стреляла поверх первых двух. Шведы с обыкновенной своей яростию кинулись на саксонцев, которые встретили их, не дрогнув. Ружейные залпы и удары пик и штыков испугали лошадей, которые взвивались на дыбы и не хотели идти вперед. Шведы атаковали беспорядочно, а саксонцы оборонялись, не ломая рядов.