Король торжественно вступил в Нарву, сопровождаемый герцогом де Кроа и другими московитскими генералами. Всем им он возвратил шпаги и, зная, что у них совсем не было денег, а нарвские торговцы не желали давать им кредита, послал тысячу дукатов герцогу и по пятьсот всем остальным. Они же не могли не восхититься таковым, совершенно неожиданным для них обращением. Сразу же была составлена реляция о свершившейся победе для отправления в Стокгольм и к союзным державам, однако король собственноручно вычеркнул все, слишком лестное для его особы и позорящее царя. Тем не менее в столице было выбито несколько медалей в увековечение монарших подвигов, и среди них одна, изображавшая Карла на пьедестале с прикованными к нему московитом, датчанином и поляком; на другой ее стороне был Геркулес при палице, попиравший Цербера, и надпись: «Tres uno contudit ictu»
Среди взятых под Нарвою пленников оказался один, являвший собой яркое свидетельство превратностей человеческого счастия — речь идет о наследнике грузинской короны, царевиче Арчиле. Отец его, царь и владыка прекраснейшей части сей страны, расположенной между Араратскими горами и восточным берегом Черного моря, в 1688 г. был изгнан из своего княжества собственными подданными и предпочел искать милости московитского императора, нежели покориться туркам. Девятнадцатилетний сын сего князя пожелал сопровождать Петра Великого на войну со шведами и был захвачен финскими солдатами, кои, ограбив его, намеревались убить. Граф Реншильд спас ему жизнь, дал одежду и представил своему повелителю. Карл отправил царевича в Стокгольм, где сей несчастный и скончался через несколько лет. При виде его король громко сказал своим офицерам такие слова о необычайной судьбе азиатского принца, родившегося у подножия гор Кавказских и обреченного теперь быть пленником среди льдов и снегов Швеции: «Сие похоже на то, как если бы мне пришлось когда-нибудь стать узником крымских татар». Эти слова не произвели тогда никакого впечатления, но впоследствии оказались они пророческими, и он должен был часто вспоминать о них.
Царь с сорокатысячной армией шел форсированным Маршем, надеясь окружить неприятеля со всех сторон. На половине дороги уведомился он о Нарвской баталии и взятии своего лагеря и принужден был оставить намерение напасть со своим необстрелянным и недисциплинированным войском на победителя, разбившего восемьдесят тысяч, засевших в ретраншементах. Петр повернул назад, дабы продолжать обучение армии и приведение подданных своих в цивилизованное состояние. «Я разумею, — говорил он, — что шведы еще долго будут побивать нас, но в конце концов научат все-таки, как одерживать над ними верх». После известия о Нарвской баталии в Москве все были в страшном смятении и отчаянии. По своей гордыне и невежеству народ сей почитал себя побежденным некой сверхчеловеческой силой, а самих шведов именовал не иначе как злыми чародеями. Мнение сие было столь всеобщим, что повелели даже читать в церквах нарочитую молитву покровителю Московии Св. Николаю.
Пока русские жаловались своему святому на постигшее их несчастие, Карл XII возносил благодарение Богу и приуготовлялся к новым победам.
Польский король уже ожидал скорого нападения врага своего, победившего датчан и московитов. Он еще теснее объединился с царем, и оба сии государя договорились о встрече, чтобы принять надлежащие и согласованные меры. Они съехались в Биржах, небольшом литовском городке, без соблюдения всех тех церемоний, каковые обыкновенно лишь замедляют ход дел. У северных государей нередко практикуется таковая непринужденность, которая еще не вкоренилась на юге Европы. Пятнадцать дней Петр и Август провели предаваясь удовольствиям, кои доходили до крайних излишеств, поелику царь, хотя и желавший цивилизовать свой народ, сам никогда не мог подавить в себе опасные наклонности к разврату и пьянству.
Польский король обещал предоставить ему пятнадцать тысяч немецких солдат, каковых предполагалось купить у разных германских государей на царские деньги. Петр, в свою очередь, должен был послать в Польшу тоже пятнадцать тысяч своего войска, дабы обучилось оно искусству войны, и обещал заплатить королю в течение двух лет три миллиона риксталеров. Ежели таковое соглашение осуществилось бы, то принесло бы всеконечную погибель шведскому королю, дав скорейшее средство сделать из московитов настоящих солдат и, возможно, выковать цепи рабства для немалой части Европы.
Карл XII решил помешать польскому королю воспользоваться плодами сего союза. Проведя зиму неподалеку от Нарвы, явился он к Риге, каковую столь безуспешно осаждал Август. Саксонские войска были расположены вдоль берегов Двины, которая в сем месте изрядно широка, и им надлежало пробиться на другой берег, защищаемый шведами. В то время король Август заболел и не мог командовать, что было поручено фельдмаршалу Штейнау, а также находившимся под его началом принцу Фердинанду, опекуну герцога Курляндского, и все тому же Паткулю, который в защиту своего отечества противу Карла XII взялся за оружие после того, как с опасностию для жизни отстаивал его с пером в руках. Шведы соорудили большие суда, имевшие совершенно новое устройство — их очень высокие по сравнению с обыкновенными борта могли подниматься и опускаться, наподобие подъемных мостов. В поднятом состоянии они защищали перевозимых солдат, а в опущенном служили мостками для высадки на берег. Карл употребил еще и другую хитрость. Заприметив, что ветер дует как раз с его берега к югу, прямо на вражеский лагерь, велел он зажечь большие кучи мокрой соломы, и густой дым закрыл от саксонцев все его действия. Вдобавок были пущены на реке лодки тоже с дымящей соломой, и в сем густом облаке неприятель не мог увидеть, когда шведы начали переправу. Уже на середине реки король сказал генералу Реншильду: «Что ж, Двина будет для нас так же милостива, как и море у Копенгагена. Поверьте, генерал, мы побьем их». Через четверть часа он был уже на другом берегу, хотя ступил на него лишь четвертым, что весьма его раздосадовало. Карл сразу же выгрузил пушки и бросился в атаку на неприятеля, каковой, ослепленный дымом, ответствовал ему лишь редкими беспорядочными выстрелами. Когда ветер рассеял сей дымный туман, саксонцы увидели прямо перед собой наступающего на них шведского короля.
Но фельдмаршал Штейнау не терял ни минуты и, завидев неприятеля, сразу же кинулся вперед с лучшей своей кавалерией. Страшный удар обрушился на шведов как раз в тот момент, когда у них выстраивались батальоны. Ряды смешались, и солдаты побежали к реке. Однако уже в воде королю с легкостию, как на учении, удалось собрать их. И тогда, в сомкнутых рядах, шведы отбили фельдмаршала и начали выходить на равнину. Штейнау почувствовал, как дрогнули его солдаты, и, будучи опытным генералом, отвел их на сухое место, защищенное с одного фланга болотом, а с другого лесом, где он поставил свою артиллерию. Сия авантажная позиция, равно как и то, что у них было время опомниться от сей неожиданности, возвратили саксонцам все их мужество. Но Карл, имея пятнадцать тысяч солдат противу двенадцати, не колебался. Да и вся артиллерия Штейнау состояла из одной железной пушки без лафета. Началась беспощадная и кровавая битва. Под принцем Фердинандом было убито две лошади. Трижды оказывался он посреди польской гвардии, и, наконец, удар мушкетного приклада свалил его наземь. Солдаты пришли в замешательство и не думали более о победе. Всего избитого и наполовину мертвого герцога кирасиры едва вытащили из свалки, где лошади уже топтали его копытами.
Одержав победу, шведский король поспешил к столице Курляндии Митаве. Все города сего герцогства сдавались на милость победителя. Это была скорее прогулка, чем завоевание. Он не останавливался в Литве, покоряя все на своем пути, исполненный при сем весьма лестными для себя чувствованиями, каковые самолично и выразил, вступив в тот самый городок Биржи, где еще несколько месяцев назад царь и польский король замышляли его погибель.
Именно здесь задумал он свергнуть короля польского с престола руками самих же поляков. Однажды сидел он за столом, погрузившись в сей замысел, среди глубокого молчания и всегдашнего своего воздержания от вина. Один немецкий полковник довольно громко сказал, что трапезы царя и короля польского, тут же происходившие, несколько отличались от обедов Его Величества. «Да, — ответствовал ему король, — тем легче я побеспокою их желудки». Так оно и вышло на самом деле. Присовокупив к силе оружия своего немного политики, не замедлил он завершить все приуготовления к замышлявшемуся.
Польша, часть древней Сарматии, по своим размерам немногим более Франции, хотя и при меньшем населении, которое, правда, превышает шведское. Она была обращена в христианскую веру всего семьсот пятьдесят лет назад. Как ни странно, однако, язык римлян, никогда не достигавших сих пределов, широко распространен в одной лишь Польше, где все говорят по-латыни, даже слуги. Обширная сия страна весьма плодородна, но люди мало трудолюбивы. Работники и торговцы здесь — это шотландцы, французы, но более всего евреи, у которых построено почти триста синагог. Они закупают по низким ценам зерно и прочие товары и перепродают оные в Данциге и Германии, откуда привозят предметы роскоши для аристократии и дворянства. Таким образом, страна с прекрасными реками, сочными пастбищами, соляными копями и богатыми урожаями прозябает при таком изобилии в бедности, поелику народ остается в рабском состоянии, а дворянство кичливо и праздно.
Правление в Польше есть точная копия древних кельтских и готских порядков, каковые были изменены в других странах. Это единственное государство, сохранившее именование Республики вкупе с королевским достоинством.
Здесь каждый благородный человек имеет голос при избрании короля, равно как и право самому быть избранным. Сие наипрекраснейшее из установлений связано с величайшими злоупотреблениями, ибо трон почти всегда продается за деньги. А поелику сами поляки редко достаточно для сего богаты, то зачастую достается он чужеземцам. Дворянство и духовенство, борясь противу королевских посягательств, всячески защищают свои свободы и в то же время лишают оных всю остальную нацию. Народ пребывает поголовно в рабском состоянии. Такова уж судьба человечества, что наибольшая его часть тем или иным образом угнетается самой малой! Крестьянин сеет не для себя, но для сеньора, коему принадлежит не только земля и труд его рук, но самая его жизнь. Зато все, что относится к дворянству, сохраняет полную независимость: чтобы судить дворянина, надобно собрание всей нации; арестовать его можно лишь после вынесения приговора, а посему виновный почти всегда остается безнаказанным. В стране множество бедных дворян; они нанимаются за плату к знати и исполняют самые низменные должности. Эти люди предпочитают прислуживать равным себе, чем обогащаться торговлей, и, ходя за лошадьми, именуют себя королевскими электорами и тираноборцами.
При виде польского монарха во всем его королевском величии, можно подумать, что государь сей обладает самой неограниченной властью во всей Европе. Однако на самом деле власть эта наислабейшая. Поляки заключают с ним договор, каковой у других наций лишь предполагается, но не существует. Уже при своей коронации, давая клятву соблюдать pacta conventa , он заранее разрешает подданных своих от присяги на тот случай, ежели сам нарушит законы Республики.
Король назначает на все должности и жалует всеми почестями. В Польше по наследству передаются только земли и дворянское достоинство. Сыновья воевод и королей не обладают правами на титулы своих отцов. Однако между королем и Республикой существует та немалая разница, что он, назначив на какую-либо должность, уже не может отобрать оную, а Республика имеет право лишить его короны, если преступит он законы государства.
Дворяне, ревностно оберегающие собственные свободы, часто продают свои голоса, но купить их привязанность невозможно. Едва избрав короля, они уже опасаются его властолюбия и противупоставляют ему сговор различных партий. Те, кого он вознес на высокие должности и уже не может лишить оных, нередко из его креатур превращаются во врагов. Придворные составляют предмет ненависти всего остального дворянства, вследствие чего всегда существуют две партии — неизбежное и даже необходимое разделение в такой стране, где хотят одновременно иметь короля и сохранить свободу.
То, что касается всей нации, подлежит ведению Генеральных Штатов, именуемых Сеймом. Он состоит из Сената, в который входят воеводы и епископы, и нижней палаты, куда избираются депутаты от каждого воеводства. В Сейме председательствует примас Польши архиепископ Гнезненский, регент Королевства во времена междуцарствия и первое государственное лицо после короля.
По закону сеймы должны собираться попеременно в Польше и Литве. Нередко депутаты решают там свои споры саблями, как те древние сарматы, от коих они ведут свое происхождение, а иногда еще и опьяненные винными парами, каковой порок был неизвестен их предкам. Каждый депутат Сейма обладает правом, принадлежавшим в Риме только народным трибунам, а именно протестовать противу законов Сената. Даже один человек, произнесший: «Я протестую», налагает тем самым запрет на единодушное решение всех остальных. И если он покидает Сейм, сему последнему остается только разойтись.
Противу всех смут, порожденных таковым законом, употребляют еще более опасное лекарство. Редко когда Польша не разделена на две партии, и поелику в таковом случае единодушие невозможно, каждая партия образует отдельную конфедерацию, которая принимает решения по большинству голосов, невзирая на протесты меньшинства. Сии утвердившиеся обычаем, но не основанные на законе собрания провозглашаются от королевского имени, хотя очень часто без его согласия и противу его интересов, точно так же, как Лига во Франции пользовалась именем Генриха III для борьбы с ним или как английский парламент, отправивший Карла I на эшафот, начинал с его имени все свои постановления, направленные на погибель короля. Когда смуты кончаются, Сейм или подтверждает, или отменяет решения сих конфедераций. Кроме того, он может переменить решения всех предыдущих сеймов, так же как в государствах монархических король обладает правом отменять и свои, и своих предшественников законы.
Дворянство, устанавливающее законы Республики, является и главнейшей ее основой. Оно насчитывает более ста тысяч человек, способных носить оружие. Громадное сие воинство собирается с трудом и еще хуже управляется: в нем нет ни дисциплины, ни субординации, ни военного опыта. Однако любовь к свободе делает сию армию грозной силой.
Поляков можно победить и даже держать некоторое время в порабощении, хотя вскоре они непременно сбросят ненавистное иго. Сами они сравнивают себя с тростником, который в бурю пригибается к земле, но сразу же распрямляется, как только стихает ветер. Именно по этой причине у них нет крепостей, поелику почитают они самих себя единственными бастионами Республики и не* допускают, чтобы король строил замки, каковые могут служить скорее для порабощения, нежели ради защиты. Вся страна совершенно открыта, исключая две или три крепости на границах. И ежели во время войны решаются они оборонять какое-либо место, то приходится тогда спешно сооружать земляные укрепления, восстанавливать из руин старые стены и углублять осыпавшиеся рвы, чего обычно не успевают сделать до занятия города неприятелем.
Дворянство не несет постоянной службы для охраны страны: оно садится на коней или по решению Сейма, или в случае крайней опасности по приказу короля.