Разумеется, я был свидетелем небывалых свершений советского народа, его взлетов и прорывов к неведомым рубежам науки, культуры, образования. Я гордился успехами Отчизны в области освоения космоса, достижениями в технической сфере. Однако уже тогда чувствовалась необходимость оздоровления механизма партийной и государственной машины, ее очистки от подхалимов и дельцов. Чувствовалась также потребность принятия мер по расширению не на словах, а на деле прав советских граждан, преодоления сталинского наследия по изоляции значительной части населения от внешнего мира. Уже тогда назрела необходимость в совершенствовании, практики научно-технического, культурного и туристического обмена. Оставались нерешенными и другие многочисленные вопросы, в частности, печатной и устной пропаганды.
Насколько мне было известно, Хрущев и его коллеги в Кремле не проявили себя в постановке и решении этих важных проблем. По-видимому, затеянная им возня вокруг «королевы полей», строительство «хрущевок» и освоение целинных земель затягивали решение вопросов полнокровной политической жизни общества. «В чем причина? — думал я. — Недомыслие, отсутствие общей и особенно политической культуры у Хрущева?» Я не допускал мысли о злом умысле у него. Скорее всего Хрущеву и другим руководителям не хватало мудрости и дальновидности, необходимой для государственного деятеля такого масштаба.
Во время визита главы советского правительства австрийская сторона была очень внимательна к пожеланиям Хрущева. Однако, помимо присущего австрийцам гостеприимства, они рассчитывали добиться сокращения на миллион тонн объема переработки нефти для СССР в счет возмещения долга по мирному договору. И они не ошиблись в своих расчетах: Хрущев был щедр на подарки и раздавал их не только в Австрии… Как известно, он подарил даже Крым Украине, посеяв семена раздора между братскими народами.
Мне, как ветерану Великой Отечественной войны, было поручено ассистировать Хрущеву при возложении им венков у Могилы Неизвестного Солдата и у Мемориала советским воинам-освободителям Вены на Шварценбергплатц. После возложения венков Никита Сергеевич спросил, нет ли у меня к нему личных просьб. Я поблагодарил его и сказал, что просьб нет, но у меня, да и не только у меня, есть один деликатный вопрос. Хрущев насторожился:
— Говоришь, «деликатный»? Что ж, выкладывай свой деликатный вопрос.
— Хотелось бы уяснить себе, почему Вы обидели Сталина?
Хрущев опешил: он не ожидал такого вопроса. Потом его мясистая рука тяжело легла мне на плечо, прищуренные колючие глаза пронзили меня:
— Ты, братец, еще молод, чтобы разобраться до конца в таком сложном деле. Не спеши, жизнь тебе поможет это сделать.
Сказав это, Хрущев пожал мне руку и направился к послу Лапину. За ним потянулся длинный хвост сопровождающих. К моему удивлению, он оказался незлопамятным человеком. Разговор остался между нами и не имел для меня последствий.
…Второй раз мне пришлось соприкасаться с Хрущевым во время его встречи с президентом США Джоном Кеннеди. И на этот раз Никита Сергеевич оставался в целом самим собой: он почти всегда был шумным, а к вечеру становился хмельным. В сравнении с ним значительно выигрывал Дж. Кеннеди — подтянутый, скромный, сосредоточенный. Он держался довольно просто и был доступен для своего окружения. Скромностью и простотой отличалась и его жена Жаклин (кстати, не такая уж красавица, как об этом шумела пресса). Полной противоположностью Жаклин была ее мать — суетливая, многословная и по-еврейски бесцеремонная. Во время приема у президента Австрии она подходила к гостям, нередко несколько раз к одним и тем же, протягивала холодную руку и представлялась: «Я — теща Дж. Кеннеди».
Нужно признать, что в переговорах с американским президентом в Вене Н.С. Хрущев проявил принципиальность и твердость. Он фактически оградил Кубу от агрессии США. Переговоры на сей счет были острыми, я говорю это как очевидец. Казалось, наступил момент, когда они было зашли в тупик. Кеннеди давил на Хрущева. Никита Сергеевич поднялся со стула и с присущей ему запальчивостью сказал примерно следующее: не договоримся, значит — война. Подумайте, господин президент, еще есть шанс избежать беды. Нам бы не хотелось мирового пожара.
Президент США задумался. В конце концов была достигнута взаимоприемлемая договоренность в свете предшестовавшего обмена мнениями в Вашингтоне А. Микояна с американской стороной. США обязались не нападать на Кубу, вывезти свои ракеты из Турции, а Советский Союз — демонтировать ракетные установки на Кубе. Это имело жизненно важное значение не только для СССР и США, но и для всего мира, поэтому венская встреча Хрущева и Кеннеди была исторической.
В своем окружении Н.С. Хрущев тепло и уважительно отзывался о молодом президенте США. Не правы те, кто считает, что их встречи в Вене прошли в бесплодных спорах. Как очевидец, отмечу: переговоры шли в деловой обстановке, хотя нередко возникали острые моменты. На сей раз я был доволен Никитой Сергеевичем: он не давал повода для негативных эмоций. Видимо, его жена Нина Петровна, властная и умная женщина, более настойчиво, чем прежде, удерживала его от легковесных шагов и дурных привычек.
Во время работы в Австрии я многократно встречался в референтуре посольства с В.М. Молотовым, являвшимся тогда представителем СССР в МАГАТЭ. Он помнил меня еще по работе в МИД СССР. Молотов был одним из активных персонажей нашей почти полувековой истории, видным деятелем партии и государства. Это имя известно всему миру. Но из конъюнктурных соображений оно ныне вычеркивается и вымарывается отовсюду. Однако, вопреки этому, полагаю, что высказывания Молотова представляют интерес для моих коллег и соотечественников. Хочу подчеркнуть, что я не собираюсь выступать здесь ни биографом Молотова, ни его адвокатом. Просто я хочу показать Молотова таким, каким я его видел и знал.
В референтуре он занимался своим делом, а я — своим. Другие сотрудники посольства, так же как и мы, отписывались по реферируемым вопросам. Нередко между нами, сотрудниками посольства, и Молотовым возникали непринужденные беседы, в которых затрагивались вопросы международных отношений, жизни СССР, европейских стран и т. п. Вячеслав Михайлович охотно отвечал на наши вопросы. Как правило, он говорил спокойно и взвешенно, проявляя глубокое знание тогдашних мировых проблем и государственный уровень суждения о них. Тогда мне невольно вспоминались неблаговидные поступки Н.С. Хрущева во время визитов в Австрию и беседы с ним. Было очевидно, что Хрущев в вопросах международной политики и в суждениях о перспективах их развития сильно уступал Молотову. Это можно сказать и о других его качествах, необходимых партийному и государственному деятелю великой державы.
Молотов внешне спокойно переносил Хрущевскую опалу. Из бесед с ним я сделал вывод, что его беспокоили прежде всего непредсказуемость деяний Хрущева на высоком посту и будущее Отечества. Личные обиды, видимо, тоже имели место, но об этом мы не слышали от него ни слова. Сотрудники посольства относились к Молотову с глубоким уважением. Австрийцы тоже выражали свои симпатии Вячеславу Михайловичу. При встрече с ним на улице они снимали шляпы и уступали дорогу. И это делалось чистосердечно, без рисовки: видимо, они хорошо помнили ту роль, которую сыграл он при подготовке мирного договора с Австрией, гарантировавшего ей статуе нейтрального государства.
То, что о Молотове говорили Хрущев и его окружение, австрийцев не волновало: они были более привычны к различным дрязгам в верхних эшелонах власти, чем мы, советские люди: это для нас сенсация, а для них — обычное дело. Молотова неоднократно приглашали в Венский университет для встречи с профессурой и студентами. Вежливые отказы бывшего министра иностранных дел СССР воспринимались там с пониманием. Вячеслав Михайлович вообще избегал публичных выступлений, и не только перед иностранцами, но даже перед сотрудниками советского посольства. Большого труда стоило уговорить его выступить на вечере, посвященном годовщине со дня рождения В.И. Ленина. Когда его назвали «соратником Владимира Ильича», он горячо запротестовал: «ради бога, не надо так говорить. Я не смею называть себя соратником Ильича, я не дорос до такой высокой чести. Я — только ученик великого Ленина и горжусь тем, что мне посчастливилось работать под его руководством».
О В.И. Ленине Молотов говорил тепло и проникновенно, дипломаты слушали его, затаив дыхание…
Однажды после работы в референтуре я спросил Молотова:
— В настоящее время много негативного говорят и пишут о Сталине: будто он был малограмотным, грубым и злым человеком. Хотелось бы знать правду.
Вячеслав Михайлович задумался. Он снял пенсне и долго протирал стекла. Ему, видимо, не хотелось открыто высказывать мнение о человеке, с которым проработал рядом многие десятилетия и от которого, по всей видимости, также имел немало неприятностей. После длительного молчания он поведал, заикаясь, следующее. Сталин — сложная личность. Если говорить о его деловых качествах, то следует сказать определенно: Сталин имел глубокие познания в области философии и истории. В годы войны и после нее он постиг основы науки и техники. Он стремился не только не отставать от времени, но и заглядывать вперед. Не стеснялся консультироваться со специалистами, особенно в области науки, искусства и военной техники.
Сталин был требователен и даже придирчив. Остро реагировал на разгильдяйство и халатность, не терпел пустозвонства и обмана. В таких случаях взрывался, бывал резок и груб, но я ни разу не слышал из его уст уличной брани. При всех человеческих слабостях Сталин, как справедливо заметил У. Черчилль, был в первом ряду крупнейших государственных деятелей современности. Он обладал завидной памятью и работоспособностью…