молча, ничего не услышал и рассердился.
— Чего слушать-то? Как в Томске на балалайке играют или как тобольские попы заутреню служат?
— Молчи, Киприан Иванович... Дело серьезное...
— Пресвятая богородица, никак опять?!
— Свят, свят!..
Тут Киприан сам услышал звон колокола, странный и потому страшный. Отдельные удары (если можно было назвать ударами переходивший в долгое дребезжание металлический лязг) прерывались неравными паузами... После одного особенно сильного удара звон сразу оборвался, точно колокол приглушили шубой.
Киприан был подготовлен к тушению пожара, к далекой поездке по следам лихого человека, к встрече с голодным медведем-шатуном. И то, и другое, и третье сулило хлопоты и опасности, но в то же время не таило в себе ничего загадочного: во всех трех случаях было ясно, что следовало делать. Здесь же прямой опасности не было, но было нечто подавлявшее своей необычностью. Кладбищенский звон не поддавался разумному объяснению, и поэтому было непонятно, как надлежало действовать и надлежало ли действовать вообще. Недоумение порождало чувство беспомощности, от сознания беспомощности недалеко было до страха...
Нечто подобное, по-видимому, испытывал и стоявший рядом с Киприаном молодой охотник Григорий Ерпан. Опыт опасных скитаний по таежным дебрям был бессилен так же, как опыт солдата. То, что один держал в руках лопату, другой — новое ружье, только подчеркивало нелепость положения.
Когда что-нибудь не находит ни одного разумного объяснения, появляется множество вздорных. За такими дело не стало. Поставкой их занялись всеведущие старухи.
— Непетые мертвяки предания земле требуют,— определила одна.
— Нечистый лютует... Пожарище да кладбище — самое для него житье.
— Быть худу! Мертвые живых зовут: огневица, а то и черная болезнь снова придет...
Упоминание о тифе и оспе, часто навещавших Горелый погост, подействовало на всех удручающе: многие закрестились. Нашелся, однако, человек, которого даже такая напасть не устраивала, человек, возмечтавший о бедствии тотальном. То был начетчик и уставщик «раззяв» Лаврентий Перхатов.
— Нечистый на святое место, где алтарь был, не придет...— сказал он.— Знамение свыше дается: пред концом мира от господа бога упреждение...
— Мало ему больших городов, что он наш погост упреждать начал да колокола для такого дела получше не выбрал?
Высказав столь резонное соображение, Григорий Ерпан сердито сплюнул.
Сейчас же, словно в ответ на нечестивую реплику, колокол задребезжал снова и так беспорядочно и нелепо, что многих охватил суеверный ужас. Кое-кто стал расходиться по дворам.
В этот критический момент, когда, казалось, ничто уже не могло опровергнуть совершавшегося воочию чуда, из дьяконовского дома вышел Петр Федорович и, подойдя к Киприану Ивановичу и Ерпану, осведомился у них о причине ночного переполоха. Ерпан вкратце объяснил суть происшествия, закончив свой рассказ сердитым намеком на несуразность положения.
— Стоим теперь и ушами хлопаем...
— Вы об этом что думаете, Киприан Иванович? —спросил Петр Федорович.
Вопрос был обращен прямо к нему, но Киприан Иванович уклонился от ответа.
— Ничего не думаю. Всему делу самовидец Порфирий Изотов был, вон он стоит...