Чиновник сделал вид, что не расслышал неучтивости по высочайшему адресу, и спросил:
— Про гонения на веру говорите?
Ширококостый чернобородый мужик, сидевший прямо против чиновника, поднялся и, сердито глядя на него в упор, громко сказал:
— Гонение на древлее благочестие одно... А то, что царица повелела нас, государевых крестьян, в вечную крепость своему кобелю отписать,— это не обида, не антихристово попущение?
На этот раз не расслышать сказанного при всем желании было невозможно.
~ Какая царица?—испуганно спросил чиновник.
— Известно, какая — Катерина, которая Пугачева сказнила!
Царев человек облегченно вздохнул: честь «ныне царствующего дома» была почти не затронута. Но крепка, видно, была обида, если через девяносто лет говорилось о ней с таким гневом!
Чиновник на этот раз оказался догадлив.
—- Старики, да вы о манифесте об освобождении крестьян слышали?!
Его собеседники переглянулись. Ответил за всех Чернобородый:
— Откуда нам слышать было? Сороки о таких делах не стрекочут.
Манифеста с собой у царева человека не было, но он помнил его наизусть и, будучи порядочным краснобаем, сумел прочитать так, будто бы оглашал с амвона. По вниманию стариков понял, что манифест произвел впечатление.
— Воля, значит, вышла!—сказал старший и, поднявшись, широко перекрестился. Его примеру последовал другой. Только Чернобородый ничем не проявил своих чувств.
— То для российских,— отозвался он.— У нас воля своя, недареная, не от царя, а от господа бога ее имаем... На веру-то нам воли не вышло?
Живя в Петербурге, чиновник был в курсе «новых веяний». С легкой руки славянофилов, увидевших в раскольниках оплот «русской самобытности», царское правительство пошло если не на полную отмену законов против раскола, то на значительное их послабление, предложив губернаторам «безотлагательно прекратить следствия и разыскания по делам раскольников».
чинов-
Окончательно войдя в роль «царева человека» ник разъяснил сущность указа, честно добавив, что он не распространяется на скопцов и другие изуверские секты.
— Этаких у нас нету,— проговорил Седобороды истинного благочествия держимся... Есть у нас беспоповцы, есть какие к раззявам склоняются, но таких, что себя портят, нету. Их учение от лукавого.
— Какие раззявы?—спросил заинтересованный чиновник.
— Кои в великий четверток при молебствии все служение разинув рот стоят, благочестивое усердие перед святым духом кажут... Со стороны смотреть чудно, однако греха большого в том нету.
Под тяжелым сверлящим взглядом Чернобородого чиновник удержался от улыбки. И хорошо сделал: главный разговор был впереди.