— Гони скорее! — сказал он вознице.— Засветло приедем.
Возница, однако, не торопился.
— Приехать мы, почитай, и так уж приехали, а уедем ли? — с сомнением проговорил он.— Неведомые люди живут. Раскольники всякие бывают: скопцы ежели или бегуны, так те и в прорубь опустить могут.
— Скопцам здесь делать нечего, а бегуны по сто лет на одном месте не живут... Гони и колокольчик отвяжи!
Колокольчик зазвенел, и тройка довольно лихо въехала на улицу селения, вернее в пространство между пятнадцатью дворами, беспорядочно разбросанными поодаль один от другого. Людей не было видно. Если бы не собачий брех да не дым, тянувшийся из труб и дымоволоков, можно было бы подумать, что селение вымерло.
Только в четвертом доме на долгий и сильный стук отозвалась живая душа.
— Кто? — спросил сиповатый мужской голос.
— Чиновник... Из губернии...
— По каким делам приехал?
Походило на то, что чиновник разговаривал с закрытой калиткой.
— По государственным делам.
— Царев человек, значит?
— Выходит, так.
Калитка помолчала, потом спросила:
— Чего царь про нас прослышал, что тебя прислал?
Вести разговор по государственным делам с калиткой,
да еще стоя на ветру под снегопадом, было обидно, но Сибирь-матушка быстро выучивает людей приноравливаться к обстоятельствам.
В начавшейся игре такие козыри, как «губерния», «государственное дело» и даже «царь», стоили немного, и чиновник дозрел до мысли, что всего лучше рассказать правду.
— Да я вовсе не к вам ехал, а совсем по другому делу...
И поведал запертой калитке о том, как ездил по юртам
и зимовьям, как был захвачен на реке бураном и случайно напал на след саней.
Рассказ возымел действие: калитка подобрела. Сначала загремела засовом, потом залязгала щеколдой и, наконец, распахнулась, сдвинув в сторону тяжелый снежный сугроб.