— Да, сударыня.
— В таком случае продолжайте писать и перестаньте играть с Туту. (Я вам еще расскажу, кто такой Туту.)
— Я продолжаю, раз госпожа уже диктует.
Теперь, после того как вы познакомились с моим секретарем, приступим к делу.
Я не стану задерживаться на своем детстве: этот возраст представляет интерес лишь для кормилиц и нянек. Однако вынуждена признаться, что я родилась 1 августа 1697 года, в царствование великого короля, на три года позже г-на де Вольтера и на год позже г-на де Ришелье, а также в том, что меня зовут Мари де Шамрон и мой отец, граф де Виши Шамрон (а не Шамру, как многие пишут даже при моей жизни) был славный дворянин из Бургундии, где немало замечательных дворян. Он входил в число самых знатных людей провинции и жил в своем поместье Шамрон, где принимали множество высокородных гостей и отлично веселились, чего сейчас и в помине нет.
У моей матушки, доброй и милой женщины, был один недостаток: малодушие — страшный порок и для самого его обладателя, и для других. Малодушие сводит на нет любые превосходные качества, делает человека неспособным творить добро, как бы он этого ни хотел, и позволяет ему творить зло, от которого он страдает, будучи не в силах воспрепятствовать этому.
По материнской линии я состояла в родственных отношениях с семьей Шуазёлей, вследствие чего сблизилась с министром и его столь безупречной супругой, о чем мне еще не раз придется рассказывать.
До этого, впрочем, еще далеко, ведь я пока рассказываю лишь о своем появлении на свет.
У меня были сестра и два брата: один старше, а другой младше меня; сестра была старше нас всех. На протяжении своей жизни я почти не поддерживала с ней никаких отношений: мы не ладили между собой.
Мои первые годы прошли в Шамроне, и меня там баловали, ибо я была очень привлекательной девочкой и считалась умной.
Я уже не очень хорошо все это помню; мне редко приходилось бывать с родителями. Нас оставляли играть на обширных лугах, где мы могли бегать и кататься по траве в свое удовольствие: мой отец был ярым приверженцем вольного поведения маленьких детей. Эти необычайно зеленые, цветущие луга Шамрона — миражи прошлого, неотступно преследующие меня более всего. Мне довелось видеть так много других пейзажей и вдыхать так много других ароматов, что эти были забыты мной, увы, как забывается все, но сейчас, когда вокруг меня царит вечный мрак, они вновь оживают в моей памяти, столь же яркие и прелестные, как в те младенческие безгрешные дни, когда будущее, простиравшееся передо мной, казалось бесконечным и безоблачным.
Это будущее сдержало одно из своих обещаний — то, что было самым жестоким по отношению ко мне! Мои братья и сестра получили довольно поверхностное начальное образование, несмотря на усилия двух аббатов, приставленных к ним, и своего рода гувернантки; меня же прочили в монахини и готовили в монастырь, собираясь отправить туда, как только это станет возможным.
У отца было в Париже несколько знакомых среди святош, хотя сам он не был святошей, и ему стоило немалого труда подчиниться требованиям последнего царствования.
Время от времени отец довольно прилежно ездил в Версаль на поклон и по праву садился в кареты его величества, а затем возвращался в Шамрон, откуда матушка никогда не отлучалась.
У нас была тетушка, которую, как и меня, звали мадемуазель де Шамрон, — самая интересная из всех известных мне старых дев.
Тетушка не вышла замуж, так как, во-первых, у нее был небольшой выбор женихов, и, во-вторых, потому что она и не думала их искать.
Ее хотели сделать канониссой, но она этому воспротивилась, предпочитая оставаться независимой и не покидать брата, к которому питала нечто вроде страсти.
Мадемуазель де Шамрон была горбунья, чудовищная горбунья, но с прелестной головкой и самыми красивыми в тех краях глазами. Она была необычайно умна и писала почти так же хорошо, как г-жа де Севинье, что бы там ни говорил г-н Уолпол, восторженный почитатель той, которую он называл Богоматерью Ливрийской. Если бы он жил в одно время с божественной маркизой, то не знаю, что с ней сталось бы, ведь он несомненно посягнул бы на честь этой высокодобродетельной особы.
Итак, тетушка не была г-жой де Севинье, однако она знала ее и достаточно постоянно поддерживала отношения с Бюсси-Рабютеном. (И он и она были родом из нашей провинции.)
Госпожа де Севинье умерла в год моего рождения, а ее кузен — на два-три года раньше.
Тетушка часто рассказывала мне о Бюсси-Рабютене. Он сохранил в старости гордую походку, закрученные усы, язвительное остроумие и манеры испанского бахвала, вызывавшие у молодежи смех. Несмотря на это, Бюсси-Рабютена очень высоко ставили пожилые люди; он держал в голове множество всяких воспоминаний и охотно ими делился; беседовать с ним было очень приятно, если оставить в стороне заносчивость его речей, объяснявшуюся тем, что он сохранил о себе чрезвычайно высокое мнение.
Его дочь, г-жа де ла Ривьер, была известна своими бесчисленными похождениями. Отца обвиняли в том, что он в нее влюблен и ревнует ее.