БУК: Он очень хорош.
БР: Да, мне тоже так кажется.
ДЖО: А Хиршмена вы знаете?
БУК: Да, знаю. Он раньше английский преподавал.
ДЖО: В Лос-Анджелесском университете.
БУК: У него очень разные работы. Меняет стили. Вот смотрите: Локлин одевается в рвань, больше похож на студента, чем на препода, и все равно очень человечный. И Локлин, и Блауфусс.
БР: То же самое можно сказать?
БУК: Ну. Они очень вольные. Скорее студенты, чем преподаватели. И очень человечные, но я обоим говорю: «Ребята, они до вас доберутся, и это, знаете ли, только начало. Вы поосторожнее, не лезли бы вы в кампусную политику, чтоб вас новая ситуация не заглотила».
БР: Они могут как бы в расплав уйти…
БУК: В расплав, да, метко сказано. Но они еще на месте. Так что пока не виновны.
БР: Карл Шапиро — по-моему, он написал статью в «Лайбрари джорнал», которую потом цитировала «Л.-А. таймс». Он считает, что студенты не читают теперь, как раньше читали, в прежнем поколении, и…
БУК: Он не читает или студенты?
БР: Студенты.
БУК: Ну, он, наверное, об этом знает больше меня.
БР: А вы чувствуете, что студенты столько не читают?
БУК: Наверное, да. У меня есть друг, Стив Ричмонд, так он хотел попробовать — мы с ним писали стихи на щитах. Семь футов на три с половиной. Подвешивали их на веревках. Но он очень странный парень. Я как-то вечером проходил мимо его лавчонки — шел к моей детке, — и он эти щиты снял. Идея была в том, чтобы снова заставить людей читать — сделать покрупнее и полегче, чтоб видно было. Но он очень переменчивый. Он эти щиты сорвал. Не знаю, что с ними потом сделал — сжег или в океан рыбам пустил.
Стив Ричмонд
БР: А у него лавчонка до сих пор?
БУК: Ага, только пустая, там ничего нет. Очень странный он…
БР: А я-то надеялся заскочить и поглядеть на нее.
БУК: Ричмонд к тому же вполне себе писатель. Или раньше был — сейчас мало пишет.
БР: Раз речь зашла о вашем ребенке…