Квадрига заржала, от озерца заахали: увидели сперва лошадей, потом меня. Не испугались: смутились, полезли в воду прятаться… хотя какое там прятаться, если все на виду.
Сладко стрекотали цикады, и крупные, невиданные цветы благоухали тоже сладко…
Жизнь. Свет. Безмятежное счастье.
Будто дар с царского плеча, из другого мира: что, братец, тебе не повезло со жребием? Пусть у тебя будет хоть это, ладно уж…
Нет, этого не может быть.
Тьма Эреба, и Хаос, и первобоги, этого не может быть.
Это бред, наваждение Лиссы. Я надышался дурманом Стигийских болот. Или Онир – мрачный сынок Гипноса – послал мне ложный сон.
Неужели же здесь можно жить. Неужели же…
А если можно – почему не живут?!
Почему не здесь стоит дворец белокрылого Гипноса, да и сам Гипнос об Элизиуме не упоминал? Почему не наведывается сюда Мнемозина, или Лета, или еще хоть кто-то? Или – наведываются, но я не знаю?
Откуда гримаса на лице у Стикс – будто речь о чудовище, страшнее ее самой?
Оглянулся.
Птицы в пении разлились шире всех рек моего царства. Соревнуются в сладкозвучности.
Трава ложится под ноги шкурой невиданного зверя: бархатистая, зеленая до рези в глазах, вся пятнами цветов проросла.
Искрится брызгами озерцо, откуда косятся полногнудые праведницы…
Должен быть подвох. Должен быть…откуда?
«Опять смотришь глазами, невидимка», – мягко укорила Судьба.
И я взглянул – собой, как в старые времена. Вслушался – собой.
Уже догадываясь, что увижу и услышу.
Смерть.
Наверное, я бы все-таки не удержался бы на ногах: колени в студень превратились. Но стоило подумать, что падать придется на эту – изумрудную, бархатистую… неживую… касаться цветов, на самом деле не пахнущих ничем или пахнущих тленом…
Устоял. Только закрылся руками от солнца, мертво стоящего в небе – не Гелиосовой колесницы, а ее призрака, пойманного в сети времени, навеки остановленного мгновения. Закрылся руками, согнулся, стараясь не хватать ртом воздух, напитанный ложью, призраками жизни, не слышать веселого смеха тех, кто тоже мертв, просто не понимает этого…