Джон сразу направился к большой низкой кровати, занимавшей не меньше трети комнаты. Этакое игрище-лежбище. Он снял покрывало и аккуратно сложил его. Повесил на спинку стула. Потом подошел к шкафу, вынул простыню снежной белизны, хрустящую, свежую. Она представила прохладу этой простыни и зябко вздрогнула.
Джон подошел к ней и осторожно снял шаль.
— Вам не кажется, — она осеклась, — не кажется... что вы слишком многое себе позволяете?
— И тебе так не кажется, — сказал он, вернувшись к постели и продолжая колдовать над простыней.
— А мне кажется, что вы меня с кем–то спутали. И вообще... как–то для вас все слишком просто.
Джон взялся за постель всерьез: перекладывал какие–то наволочки, убрал простыню, достал другую, взбил подушку.
— Ты любишь музыку?
— Музыку? При чем здесь музыка?
— Это дурно — отвечать вопросом на вопрос.
— Я люблю музыку, но ваша мне едва ли понравится.
Он включил проигрыватель, бережно вынул пластинку из конверта и поставил ее на крутящийся диск.
Высокий мужской голос пел фокстрот. Казалось, певец слегка пританцовывает на сцене, подмигивая публике.
— Это Билли Холлидэй, — произнес Джон.
— Я знаю.
Пластинка мягко посверкивала в полумраке. Певец веселился от души. В комнате пахло одиночеством и пылью. Ей опять отчего–то вспомнилась рыба, бьющаяся на прилавке под мягкими безжалостными руками. Рыба ожидает смерти, как та девушка... с картины Эрла ожидает любви. Рыба дождется смерти. Девушка ни черта не дождется. Элизабет начало знобить.
Он окончательно разобрался с постелью.
— Вы готовитесь в горничные? — поинтересовалась она.
— Да, уже три раза провалился на конкурсе. Иди ко мне.
Ей стали надоедать эта комната, эта самозваная горничная, этот фокстрот.
— Чем вы занимаетесь? — вежливо спросила она.
— Покупаю и продаю деньги, — скучно отозвался он.
— И как вы это называете?