— Ты о чем–то хотел меня спросить, Джонни?
— Но ты будешь вспоминать меня всякий раз, как посмотришь на эти часы? Ровно в двенадцать?
— Если хочешь, то и в остальные часы тоже.
Рыженькая Ингрид — типичная шведка, по-скандинавски аккуратная в работе и преданная мужу, напоминающая молочницу с пакетика сливок, — крикнула ей от телефона:
— Элизабет! Тебя! Не Сен-Клер и не Эрл!
Элизабет, улыбаясь, бросилась к телефону. В ее движениях в последнее время появилась заметная для всех грация, одновременно чуть томная и вместе с тем хрупкая, почти подростковая.
— Да! Да, Джонни! Конечно, подожду!
Она прикрыла трубку узкой ладошкой:
— Караул! По-моему, меня гипнотизируют.
— Элизабет! — послышалось в трубке. — Элизабет! — он вкрадчиво шептал ее имя, протяжно смакуя каждый звук. — Элизабет!
— Что ты хочешь мне сказать, ленивец?
— Посмотри на часы!
Она поднесла к глазам запястье, близоруко и мило сощурилась.
— Двенадцать без пяти!
— Это ничего. Можешь уже начать меня вспоминать.
— Я и не забывала.
— В общем, все сдвигается на час, но в остальном остается в силе.
Он повесил трубку. Она представила, как Джон медленно изменяет выражение лица. Не может же быть, чтобы он и работал с таким выражением, с каким обычно говорит с ней, — снисходительным, поддразнивающим и нежным.
— Чем ты сегодня чистила зубы? — хохоча, спросила Ингрид. — Держу пари, что его кремом для бритья!
— Ну вас к черту! Правду говорят, что самый неисправимый цинизм возможен только в женском обществе!
— Твой бывший муж звонил, между прочим, — сказала Молли, меняя тон на серьезный и сочувственный. — Приглашал в ресторан. Какой–то он печальный в последнее время.
— Молли, детка! Ну я никак не могу! Ну согласись, это бесчеловечно по отношению к нам обоим! — Элизабет прижала к груди кулачки. — Сходи ты сама, ей-богу!