Коротко или длинно, ёмко или пространно — но всегда обдуманно.
Или же — просто. Без подтекста. Без оглядки на ситуацию, на личность, на последствия.
Люди делятся по количеству полутонов. Мягких и резких, сплошных и мазками. Люди — это рисунки на полотне познания. Моего познания жизни.
Люди разные энергетически. Лидеры и сочувствующие. Водопады и озёра. И есть ещё течения, турбулентные потоки. Их я боюсь больше всего.
Как отличить силу от слабости? Страх от смелости? Чуткость от равнодушия?
А я умею рисовать лица.
Наносить штрихи — черты, что каждый прячет, но они неизменно вылезают наружу.
Дай мне руки, я закружу тебя в этом ритме.
Не надо ждать, не надо притворяться.
Просто иди за мной. Вторь мне. Танцуй со мной.
Я — пульс. Я — фламенко. Я — Дождь золотой»…
Дождь увлекает меня в свой золотой танец, и мне кажется, я слышу в его шелесте все песни старой Андалусии…
Мы танцевали бы, наверное, до вечера, но внезапно я вспоминаю о времени и оглядываюсь. Владимир тоже останавливается. Вся Наташина группа, да ещё куча народа наверху на смотровой площадке взрываются аплодисментами.
Подходит Сергей Петрович — он, оказывается, тоже был здесь и видел танец.
— Да, это то, что нужно, — тихо говорит мне хореограф и протягивает руку Владимиру. — Добрый день…
Иду домой счастливая. Ветер в небе, оставшиеся листья на деревьях, мерзлая слякоть под ногами — всё поёт и вторит мне. Фламенко тангос…
Художника нет и сегодня, но теперь меня это не огорчает.
На завтра назначена репетиция, хотя, думаю, она не нужна. Танец во мне, и теперь я его не забуду.
Просыпаюсь, будто от толчка. Сегодня!
Неделя пролетела, как один миг. Каждое утро я бежала в танцзал в предвкушении чуда. Мой танец! Лёгкий, как искристое вино, обжигающе-опасный, как низвергающаяся лава, ослепительный, как молния, нежный, как…
Как мужчина. Зачем искать более подходящее сравнение, если это так?
Сергей Петрович больше не включал ритмизатор. Мне казалось, что теперь он встроен у меня внутри. Владимир ли тому виной, или так удачно сложились обстоятельства, но фламенко неожиданно повернулся новой, не знакомой ранее стороной. Танец одиночества становится танцем-для-двоих, при этом не теряя прежнего горьковато-кофейного привкуса…