— Мало. Мне приходилось поездить по Дальнему Востоку, по всей стране, но ни разу ни одного бюста я не видел. Вы видели?
Владлен покачал головой.
— Вот видите, как их мало. А почему бы им не быть на каждой предзаводской площади — монумент Основателю завода, лучшему Организатору производства, умнейшему Изобретателю. Да мало ли на заводе таких людей…
— А ведь это идея — поставить монумент Основателю завода. — Владлен остановился, размышлял: интересную мысль подсказал этот Потанин, ничего не скажешь. Теперь он был доволен, что пожертвовал обедом и пошел сопровождать его по заводу. — Мы обязательно продумаем вашу идею. К двадцатилетию будет в самый раз. Жаль, что вы не работаете здесь — ввели бы вас в юбилейную комиссию.
— А не боитесь, что я воспользовался бы высоким положением и потащил бы на площадь монумент своего предка?
— Мы бы вас поправили, — сказал Владлен. — Тактично, но поправили бы.
Оба засмеялись и зашагали дальше.
Они вышли на прогретую солнцем и пышущую жаром плотину. Где-то внизу, в створках, тихо журчала вода и оттуда несло сырой подвальной свежестью.
— Вот он, наш дом! — обрадовался Андрей Сергеевич. — Узнал я-таки его. Вижу на окнах шторки: значит, квартиры? Наверное, начальство живет?
— Нет. Нашли другое применение.
Они смотрели на большой дом с широким мезонином, стоявший по ту сторону плотины, на пригорке. Андрей Сергеевич заметил его давно и, разглядывая, пытался припомнить, которое же из пяти окон мезонина было окном его комнаты.
Сам того за собой не замечая, Андрей Сергеевич заторопился. Из последних сил заспешил скорее дойти до дома.
В высокую и жесткую траву пригорка словно врезана щель пешеходной тропы. Она начиналась у крохотной боковой проходной завода и вела прямо к дому мельника. Громаднейшие тополя зеленым шатром накрыли и сам дом и волейбольную площадку перед его окнами. Росли ли деревья, когда он бегал здесь мальчишкой? Кажется, росли. Или нет, не было. Кому их было садить? Отец не очень-то любил пустые траты. Деревья посадили новые хозяева дома. И вот — выросли. Да как выросли!
Почему-то там, на Дальнем Востоке, дом представлялся воображению ослепительно зеленым. Зеленая крыша, бирюзового цвета стены, изумрудно-яркие рамы, наличники, карнизы. А он совсем не зеленый. Крыша бурая, стены серые, все остальное — бесцветное, белесое. Перекрашено? Или время поработало?
Впрочем, не в этом дело. Крыльцо. Чисто вымыто, дощатое. Было ли оно? Кажется, вход в дом был откуда-то с другой стороны. Да, да, здесь был парадный вход, он открывался только тогда, когда к отцу съезжались гости — обычно на второй день рождества или пасхи. Кругом дома с утра и до глубокой ночи стояли кошевки, из окон неслись песни и топот. Пьяненький отец сажал Андрюшу на колени, гладил и целовал, от него густо пахло вином и табаком.
Что за глупости лезут в голову! Присесть бы на ступеньки парадного, успокоиться, подумать, перебрать в памяти… Но не присядешь, нет. Не один. С крыльца смотрит на него какая-то пожилая женщина. Дежурная? Почему дежурная? Вот как — в доме общежитие. Девчата живут. Их нет дома, они еще на работе…
Дежурная не скрывала тревоги и волнения: начальство пожаловало. Не решалась спросить, зачем пришли, но приготовилась сопровождать.
Владлен попытался ее отослать:
— Вы свободны, Звонарева. Мы одни походим по общежитию.
Ему хотелось, чтобы Потанину было хорошо. Пусть человек побродит по родному дому, в котором не был столько лет. Повспоминает. Поразмышляет. Ведь у него, как говорится, встреча с детством. Но Звонарева — себе на уме. Тотчас обиженно поджала губы:
— Нет уж, Владлен Петрович, вы меня не отсылайте. Я с вами. Вдруг что-нибудь приметите, а я и знать не буду. Я с вами.
Она ничего не понимала, эта Звонарева, да и не могла понять, потому что не знала, кто пришел в ее общежитие. Владлен сказал: