— Помирать, так с музыкой, Владлен Петрович…
— Умереть — дело нехитрое, а вы прожить умудритесь. Ну, как успехи?
— Плохие успехи. Самосвал-то опять отобрали. Землю носить в подоле прикажете?
— Действительно, катастрофа, — улыбнулся Владлен. — И что только теперь будет?
— Вам смешно, а я переживаю и волнуюсь. Так-то вы мое здоровье бережете?
— Ловко вы меня поймали — на собственный крючок. Ладно, сдаюсь. Сейчас же позвоню в автоколонну, выясню, в чем дело. А ведь я к вам по делу — сцену украсить надо. Сегодня слет, и хочется, чтобы все выглядело нарядно…
— Уже, — сказала Зинаида Александровна.
— Что — уже?
— Уже послала цветы. Еще утром.
— Вот спасибо-то! Как только вы сообразили? — обрадовался Владлен.
— Не безголовые же у вас члены партбюро, Владлен Петрович, кое-что понимаем… — И подступила к Соловьеву: — Так будет самосвал?
— Опять за лопату возьметесь — не будет. Так и знайте.
Они поговорили еще немного, и Владлен пошел к себе.
После встреч с Зинаидой Александровной, — а встречаться приходилось часто (она то и дело забегала в партком), — у Владлена всегда оставалось чувство изумления перед этой женщиной. Искоскова была врачом, знала, что спасения нет, медицина бессильна, смерть должна настигнуть ее если не сегодня, то завтра. И никогда ни одного унылого облачка не появлялось на ее бледном и пухлом лице. Всегда была весела, всегда над кем-нибудь или сама над собой подшучивала и всегда просила работы, бралась за любое дело, и бралась с жаром, с какой-то жадностью.
Ей говорили, что надо поберечься, что она — человек больной. Тогда она сердилась и с мелькнувшим на мгновение отчуждением смеясь объявляла, что болезнь — личное дело, и разбираться с нею она будет сама. Однажды, когда они разговаривали в парткоме, Владлен решительно предложил освободить ее от всех поручений и нагрузок. В черных глазах Искосковой блеснул неподдельный испуг: «Ни в коем случае, Владлен Петрович! — И призналась: — Мне с людьми легче…»
Значит, одной все-таки трудно и страшно. Владлен представил себе, как она мучается и тоскует ночами в своей комнатенке в большом заводском доме, и проникался все большим уважением к этой по-настоящему мужественной женщине. Он шел, думал и никак не мог ничего придумать, чтобы чем-то помочь Искосковой, и чтобы эта помощь была для нее незаметна, и чтобы она прожила подольше и чтоб жить ей было легче.
В темном коридоре заводоуправления, отыскивая в карманах ключ, он услышал, что в кабинете надрывно звонит телефон. Поспешно открыв дверь, не снимая халата, Владлен подошел к столу и взял трубку:
— Да. Партком слушает.
Человек на том конце провода, по-видимому, потерял надежду дозвониться и от неожиданности удивленно протянул:
— Э-э-э!
— «Э» мне ничего не объясняет, товарищ. Не можете ли по-конкретнее?
— Извините, пожалуйста, я звонил к директору, но его не оказалось на месте. Тогда мне посоветовали обратиться к вам.