Я слушал отца, страдая за него. Он продолжал:
— Я снова категорически отказался, сказав, что я не терплю насилия.
— Что же было потом?
— Потом Курбан Вахидов попросил посмотреть больного старика. Он сказал мне: «Доктор, это не воин пророка, это мирный кокандец. Вы его знаете. Он ваш больной, вы его не долечили». Слова Вахидова меня заинтересовали, я пошел к больному. Представь себе, Леша, это был наш сосед — старый Ходжаев!
— Садык Ходжаев?! Но ведь у него был проломлен череп!
Отец, верный своей медицинской точности, поправил меня:
— У него был ушиб затылочной области.
— Значит, ты лечишь этого шайтана?
Отец ласково сжал мне плечо.
— Почему — шайтана? Он больной старик. Знаешь, именно он убедил меня пойти и взглянуть на других раненых.
Я с тревогой слушал отца. Отец продолжал, как будто чего-то смущаясь:
— Старик напомнил мне о моем врачебном долге. Он сказал, что если мусульманин клянется на коране, он скорее бросится живьем в огонь, чем нарушит клятву. А ведь русский доктор тоже клялся лечить всякого, кто бы ни попросил его об этом, даже врага.
Теперь я отвел глаза в сторону. Вот как использовали наши соседи мою болтливость, мое хвастовство отцом!
Отец снова обнял меня за плечи.
— Ходжаев прав. Я не имею права отказать в помощи больным и раненым, раз я здесь.
— И раненым… даже если ты знаешь, что этот раненый шел убивать большевиков, красноармейцев и, может быть, даже убил кого-нибудь и ему не повезло?!
Отец встал с кошмы.
— Это, Леша, очень все сложно и тебе не понять. Здесь есть обманутые, запуганные люди.
Я встал ногами на кошму, чтобы быть ближе лицом к отцу, заглянуть в его глаза.
— Ты не веришь им, ты не с ними? — спросил я. — Это ведь басмачи!
Отец кивнул головой.
— Я не хотел говорить тебе, Леша, но ты стал совсем взрослым и можешь узнать. В Коканде я часто бывал у железнодорожников. Среди них много большевиков. Мне, как врачу, доверяли некоторые секреты…