Мистер Чемпион-Континента-на-Средние-Дистанции. Мистер Пролагатель-Огненного-Следа-во-Мгле.
Вон он поднялся, стоит на эстраде, и мир вращается вокруг его подножия. Он сам достиг, чего достиг. И этого у него никто не отнимет. Тысяча ребят смотрит на него восторженно в две тысячи глаз, и он приветливо смотрит прямо в эти две тысячи глаз, и каждому школьнику верится, что дальше очередь за ним. Словно он заглядывает тебе в душу и говорит:
«Ну-ка, Мэтт Баррелл, теперь давай ты».
Это так кажется, покуда сам не очутишься на эстраде и не поглядишь вниз в зал. Оттуда все представляется иначе. Когда поёшь, например, в школьном хоре, как в этом году, когда ставили музыкальный спектакль. Поешь басовую партию — точно гудит гудок на борту судна в густом тумане. Поешь, а сам думаешь о нем, о мистере Одна-Миля-за-Четыре-Минуты. Как он смотрел в зал, замерший глубоко внизу. Там сумрачно. Не освещено. И ничего, ничегошеньки не видно. Людей тысяча, да где они? Кажется, собственное пение уносит тебя с какой-то горы чуть не к самой луне. Вполне может быть, что никто тебя не слушает и даже не смотрит в твою сторону. Может, все повернулись спиной или вышли на цыпочках из зала и разошлись по домам. И Чемпиону небось чудилось, будто он говорит сам с собой? Да нет, друг, я же тебя слушал. Честное слово, слушал. И мне здорово понравилось.
Джо…
Как же это так получилось, что ты вдруг исчезла? Сошла с электрички и — растаяла! Земля, что ли, расступилась и тебя поглотила?
Джо, а что, если ты правда упала? Упала и лежишь у людей под ногами. И никому дела нет, потому что слишком много народу на свете. Слишком много девчонок, одной меньше, велика ли разница? Одну девчонку затоптали — ну кому до этого дело? Матери с отцом? Маленькому братишке, если он у нее есть? Мне?
Но я по-прежнему иду вперед. Я не повернул обратно. Даже ради нее я все равно не перестаю идти вперед — вместе со всеми.
Вот и кончился подземный переход. Но, оказывается, кончился и чудесный день. Уже? Так скоро? Видно, и был-то не бог весть что за праздник.
Бензиновая вонь. Грохот. Эти машины на мостовой, не заметно что-то, чтобы они торопились, надрывали болты и гайки — нет, ползут нехотя, с отвращением. Ребята снуют повсюду, все вдруг какие-то серые. Взрослые ныряют в магазины, в учреждения, вид у всех такой, будто они после восьмичасового рабочего дня мечтают скорее очутиться дома. Всех куда-то гонит, несет, даже седобородых старцев. Где здесь хоть один свободный человек?
Вам-то хорошо, мистер Одна-Миля-за-Четыре-Минуты. Видно, вам здорово повезло. Наверно, у вас был богатый папа. Я так думаю. И вы могли поступать так, как вам хотелось, именно тогда, когда вам хотелось. Никто не подвертывался вам под копыта, не навешивал вам гирю на хвост. Другое дело — Мэттью Баррелл. Или девочка по имени Джо, затоптанная толпой.
Вот, например, мой папа.
Всю свою сознательную жизнь он прикован к магазинному прилавку. Начал четырнадцатилетним парнишкой тридцать шесть лет назад. На что ему рассчитывать? Теперь он продает чьи-то ковры, а не катушки, как раньше, но мечтает-то он всю жизнь об одном — выращивать бананы на прибрежном клочке земли в Южном Квинсленде, чтобы над головой качалась одна зеленая пальма и перед глазами открывался безбрежный Тихий океан.
Почему у моего папы не может быть своей зеленой пальмы? Неужели не заслужил он после тридцати шести лет работы по шесть дней в неделю? Ну, да такие люди, как мы, где поселились, там и живут, возле самых железнодорожных путей, и что делали в жизни, при том и останутся. Может быть, папа и съездит туда на недельку, когда выйдет на пенсию. Он, когда говорит об этом, то подмигивает, такой уж он человек. Но ты-то знаешь, на самом деле ему плакать хочется.
Об этом даже думать неловко, начинаешь озираться: а вдруг твои мысли печатными строками просочились наружу и стали видимы для других? Вовсе папа не думает плакать. Просто пожимает плечами, и все. Ну и что, говорит он. Фантазировать никому не заказано. Даже если и не на что рассчитывать.
На что спорим, к перемене небо обложат тучи! А к обеду пойдет дождь. И все учителя будут сегодня орать и придираться.
О! Писчебумажный магазин.
— Пока, Жиртрест! Мне надо бумаги купить. Я еще, может, тебя догоню.
И Жиртрест шагает дальше без тебя, держа под мышкой бейсбольную биту. Жиртрест и все другие ребята, с которыми каждое утро вместе идешь в школу. Знакомые вроде, а хорошо ли ты их знаешь? Товарищи вроде, а может, и нет. Не то что те ребята, с которыми вырос в начальной школе. Твои первые соученики, которые вошли в твою жизнь, когда ты еще и говорить толком не научился. Вы вместе выбрались на свет из тумана. Расплывчатые тени, обретающие четкий контур.
А теперь твои товарищи — Жиртрест, Джок, Стивен.
Те, прежние, куда-то делись. Разбрелись в разные стороны. Разъехались по миру. И остались только эти: Жиртрест, Джок, Стивен.
С ними хоть сегодня расстанься навеки, не жалко. И им тоже не жалко будет с тобой расстаться, я думаю.