Определенно, начало путешествия оказалось печальным. Проходят часы, но тягостное, все еще терзающее меня ощущение нереальности происходящего не исчезает. Мы с Ионгденом машинально совершаем привычные действия: ходим в вагон-ресторан, едим, возвращаемся на свои места и смотрим в окно, на унылую, местами заснеженную равнину, где нет ничего заслуживающего внимания.
На польской границе — новая проверка моей наличности. Кажется, единственное, что волнует государства Центральной Европы, — это вопрос извлечения денег из кошелька и водворение их обратно. Здешние таможенные чиновники уже не проявляют интереса к багажу пассажиров. Во время прошлогодней поездки меня ни разу не попросили показать содержимое моих чемоданов. Столь же равнодушно к ним отнеслись и теперь.
Я приезжаю в Варшаву вечером. Туристическое агентство, куда я обратилась в Брюсселе, взялось забронировать для нас номера телеграммой. Гостиница, в которую меня направили, оказалась уютной и хорошо отапливаемой, что немаловажно при температуре -20 градусов на улице.
На следующий день я встречаюсь со своими издателями — две мои книги должны на днях выйти в свет на польском языке. Деловые переговоры выводят меня на несколько часов из окутанного туманом мира, в котором я блуждаю с самого отъезда. Я вновь осознаю себя личностью, которую по привычке считаю своим «я»: автором переведенных на разные языки книг, которые вскоре появятся в витринах книжных магазинов Варшавы. Я мысленно представляю эти магазины и тома, и они приобретают реальную форму. Но одно видение не укладывается в моей голове, продолжая оставаться расплывчатым и эфемерным, как мыльный пузырь, летающий в воздухе: Александра Давид-Неэль, которая возвращается в Китай. Как я ни стараюсь уловить и постичь этот образ, он ускользает от меня, как и сменяющие одна другую картины, на фоне которых я совершаю свой путь.
Тибетские буддисты верят, что после смерти тела «сознание» («нам-ше») обычных людей не понимает, что произошло. Сознание покойного, не связанное больше с физической оболочкой, утверждают они, тем не менее продолжает по привычке видеть картины, заполнявшие пространство, в рамках которого оно раньше действовало, а также испытывать прежние ощущения и чувства от восприятия этих картин. Лишь посвященные в тайны жизни и смерти дальновидные созерцатели, сумевшие при жизни разобраться в причинах и механизме возникновения бесчисленных миражей, которые большинство людей считают реальным миром, способны распознать призрачную природу видений post mortem (после смерти (лат.)).
За время своих странствий по тибетской земле мне довелось ознакомиться с учениями лам-мистиков в этой области, сохраняемыми и передаваемыми ими из поколения в поколение в устной форме. В сущности, все они являются эзотерическим толкованием знаменитого произведения «Бардо тёдол»{11} («Бардо» — перен. между смертью и новым рождением (букв.: освобождение через слушание)). — символической книги, «избавляющей от фантастического ирреального мира Бардо тех, кто сумеет ее прочесть». По-видимому, здесь подразумевается: тех, кто сможет понять смысл ее наставлений. И вот я снова принялась воскрешать в памяти учения, услышанные под сводами пещер и хижин непостижимых отшельников. «Как знать, может быть, я уже умерла?» — размышляла я, гуляя по варшавским улицам. Хмурое небо — ни дать ни взять свинцовая крышка, нависшая над самой землей, и пронизывающий, сковывающий меня холод довольно точно соответствовали традиционному представлению о царстве теней. И все же мне следовало до конца убедиться в том, что я покинула этот мир.
Ну, и что же?.. Тибетцы также полагают, что «намше» (способность к осознанию), иными словами, истинное «я», порой отделяется от материальной формы до наступления явной смерти. Как только «намше» покидает плоть, человек фактически «умирает», хотя его тело еще способно какое-то время совершать любые физические и психические действия, свойственные живым. Активность этих «пустых оболочек» обусловлена импульсом, некогда сообщавшимся личности ее жизнедеятельностью — источником энергии. Это явление можно сравнить с гончарным кругом, продолжающим вращаться еще несколько мгновений после того, как нога гончара перестала приводить его в движение. Это традиционное сравнение в Индии и Тибете. Когда наступает смерть — очевидная смерть, — некоторые признаки якобы свидетельствуют, что покойный был лишен «намше». Местные ламы, руководящие погребением, объясняют жителям деревни доступным языком, что усопший «уже был мертв на протяжении двух-трех последних лет». Кроме того, случается, что врачи уклоняются от лечения, считая свои услуги бесполезными, на основании того, что обратившийся к ним пациент «уже умер» несколько месяцев или несколько лет назад. Тибетские эзотерики исповедуют доктрины, грубой пародией на которые являются народные поверья.
Не указывало ли необычное странное состояние, в котором я находилась, на то, что я уже умерла, хотя и продолжала совершать действия, присущие живым?.. Гм! Поверить в это казалось довольно рискованным. Однако… Однако «немало есть на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам», говорил Гамлет. А я чувствовала в себе пытливый ум этого скандинавского принца, столкнувшегося с неразрешимой загадкой. Разумеется, существует огромное количество явлений, о которых у нас нет ни малейшего представления, явлений, неподвластных нашим органам чувств. Не лежит ли между областью возможного чувственного опыта и сферой, недоступной нашему восприятию, туманная зона неясных мимолетных впечатлений, вызванных необъяснимыми причинами?
С тех пор минуло два с половиной года (сейчас август 1939 г., я заканчиваю эту книгу), и, вспоминая странные ощущения, сопутствовавшие началу моей поездки, я не могу не признать, что они были сродни предчувствиям. Этому путешествию суждено было проходить в условиях, совершенно непохожих на те, которые я ожидала. Китайско-японская война сведет на нет все мои расчеты, увлечет меня на юг, в то время как я предполагала двигаться в северном направлении, и продиктует маршрут, цели которого я по сей день не могу уяснить.
Милая кузина одного из моих польских издателей согласилась быть моим гидом и любезно предложила мне осмотреть Варшаву. В польской столице хватало достопримечательностей. Здесь, как в прошлом году в Праге и Будапеште, следовало бы задержаться на значительно более длительный срок, но я не могла себе это позволить. Мне говорили, что зима в этих краях — неблагоприятная пора для туризма. Я согласна с этим, однако следует признать, что если не скользить взглядом по поверхности бесчисленных вещей, а попытаться отыскать обитающие в них души, то это суровое время года и свинцово-серое небо придают строгому облику польских городов с их тяжелым кровавым прошлым необычайно выразительные черты.
Меня фотографировали в разных местах во всевозможных позах. К подобным знакам внимания быстро привыкаешь. Они настолько укоренились в повседневной жизни и распространяются на столь многих людей, от странствующих монахов до боксеров и убийц, что все давно перестали этим кичиться.
Утром мне предстояло уехать из Варшавы скорым поездом. Не изменяя своим правилам, я прибыла на вокзал задолго до отправления и, поскольку состав в тот день подали с часовым опозданием, смогла вдоволь наглядеться на окружавших меня людей.
В польской столице должны были вскоре построить новый вокзал. В ожидании этого пассажиры ютились в бараках, возведенных среди лесов и открытых всем ветрам. В них было так же холодно, как на улице, и не стояло ни единого обогревателя — администрация железной дороги отказывала своим клиентам даже в этих незначительных удобствах.
Толпа состояла почти исключительно из бедняков — рабочих либо крестьян с неприветливыми, но отнюдь не глупыми лицами, в дешевой, но совсем не потрепанной или нечистой одежде. Большинство из них были с мешками и тюками — громоздкими безобразными вещами, которых в Западной Европе уже не увидишь, разве что в руках сельскохозяйственных рабочих, направляющихся на места своих временных заработков либо возвращающихся домой.
Женщины чрезвычайно осторожно держали в руках толстые свертки из одеял, и, когда они откидывали край покрывала, оттуда выглядывали головы малюток, которым обмотки не давали замерзнуть. Я наблюдала за двумя мамашами, прижимавшими эти коконы к своей груди. По движению их рук понятно было, что они расстегивали свои блузки. Невидимый младенец и незримая грудь сильно закутанной женщины, прижимавшей к себе сверток, довольно точно воспроизводили сближение двух переполненных воздухом автомобильных шин. Какой-нибудь художник мог бы создать на основе этого рекламный плакат для Мишлена, Данлопа или другого фабриканта.
Толпа была почти безмолвной, все ждали, не проявляя признаков нетерпения. Объяснялось ли подобное скопление пассажиров тем, что многие из них, как и я, приехали на вокзал задолго до назначенного часа, или же все поезда в тот день по странному совпадению подавали со значительным опозданием?.. Так или иначе группы людей, на которых я обратила внимание по прибытии, все еще оставались на своих местах, хранили молчание и, очевидно, не собирались никуда двигаться даже тогда, когда носильщики наконец забрали мои вещи, чтобы перенести их на перрон к уходящему поезду.
Разместившись в купе, я тотчас же раздала грузчикам через вагонную дверь всю остававшуюся у меня мелочь. Было бесполезно брать с собой польские деньги. Вечером того же дня мы должны были оказаться в России, а за еду в дороге можно рассчитываться заранее приобретенными талонами.
Носильщики сдержанно выразили удовлетворение моей щедростью. Мне и самой было довольно приятно видеть, с какой радостью эти люди начинали свой трудовой день. Увы! Удовольствие оказалось скоротечным. Вскоре появился переводчик, обслуживавший наш поезд и давший мне кое-какие полезные советы; затем он исчез, вероятно отправившись куда-то по служебным делам, и я о нем забыла. Между тем этот человек стоял на перроне и вопросительно смотрел на нас. Приподнятое настроение тут же улетучилось, и пришлось объяснять бедняге, что отблагодарить мне его нечем. Ни угрызения совести, ни сложившаяся ситуация не смогли заставить меня расстаться с банкнотой в пять фунтов стерлингов — самые мелкие деньги, какие у меня были. Средства не позволяли мне сделать столь широкий жест.
Поезд лениво тронулся. Определенно, эти международные «скорые» и «супер-экспрессы» двигались с черепашьей скоростью. Я уезжала из Варшавы, оставляя позади несколько человек, радовавшихся своему заработку, и одного неудачника, которому не повезло. Так уж устроен мир.
Впрочем, поглощенная другими мыслями, я не слишком долго размышляла над этим в общем-то мелким происшествием. Через несколько часов нам предстояло пересечь границу России — страны, путешествовать по которой в те дни было настоящим приключением. Признаться, раньше (не так давно, как кажется из-за перенасыщенности этого времени драматическими событиями) я неизменно отказывалась от поездки в доступную тогда Россию, хотя страстно желала побывать в Сибири. Отвращение к царскому правительству было столь велико, что утаить это чувство в себе, не кричать о нем на каждом перекрестке московских улиц, у каждой двери петербургских дворцов казалось невозможным. В тот период в Сибири, в застенках крепостей, а порой и на виселице, небольшая часть русской интеллигенции искупала свою вину, заключающуюся в сострадании к бедствующему нищему народу и желании облегчить его участь.
Приблизительно в то же время в Брюсселе была выставлена картина под названием, если мне не изменяет память, «Воплощенная мечта». Художник изобразил молодых людей, сидящих вокруг стола. Белокурые, со светлыми глазами, пылающими экстатическим огнем, они молча застыли с сигаретами, догорающими в пальцах. Все персонажи были погружены в созерцание прекрасного, не оставлявшего сердца зрителей равнодушными видения — призрачного силуэта женщины с факелом в руках, парящей у них над головами.
Я не очень хорошо разбираюсь в живописи и не могу оценить качество этого полотна, но оно произвело на меня сильное впечатление и оставило глубокий след в моей душе. Я не вспоминала о нем долгие годы, но внезапно картина всплыла из какого-то потаенного уголка моей памяти, и я увидела ее очертания на стене вагона, в котором мы ехали в Россию.