Испуганная Сьюзен выпрыгнула из-под одеяла и, не раскрывая глаз, подчиняясь лишь материнскому инстинкту, помчалась в соседнюю комнату — спасать детей.
Но Габриэль сразу понял, что означал этот стук. Он спустил ноги с кровати, всунул их в тапочки из оленьей шкуры и как был, в ночной рубашке и колпаке, побежал вниз — отпирать.
Посланец держал в одной руке поводья взмыленной лошади, в другой — холщовую сумку, которую он тут же протянул Габриэлю.
— Полковнику Гамильтону от мистера Мэдисона срочная депеша из Ричмонда.
Произнеся эти слова, он пошатнулся и без сил опустился на ступени крыльца. Лицо его, посеревшее от дорожной пыли, казалось, выражало изумление тому, что порученный ему участок пути остался позади и вот-вот могут случиться эти невероятные чудеса: прохлада жилья, мягкий матрас, тишина, покой.
«Ну что ж, значит, мне скакать на север», — понял Габриэль.
Когда они с мистером Гамильтоном планировали предстоявшую эстафету, им нужно было разработать оба возможных маршрута: из Ричмонда в Покипси или, наоборот, из Покипси в Ричмонд. Четыреста миль, отделявшие один город от другого, они разбили на четыре участка, примерно по сто миль каждый. На долю Габриэля выпадал отрезок от Филадельфии до Балтимора либо от Филадельфии до Нью-Йорка. Перегон от Нью-Йорка до Покипси согласился взять на себя мистер Хикс.
— Скорость и секретность, скорость и секретность! — взывал мистер Гамильтон, объясняя участникам важность задания. — Меняйте лошадей как можно чаще, я возмещу все ваши расходы.
О, Габриэль прекрасно понимал, как много зависело от успеха эстафеты.
Весь прошедший год политические страсти кипели в Филадельфии. Одобрить новую конституцию или отвергнуть — этот вопрос раскалывал семьи, разрывал старые дружбы, превращал бывших соратников во врагов. Правда, все квакеры были за «одобрить». Ведь новый закон обещал каждому гражданину свободу выбора религиозных верований. Мистер Гамильтон в своих памфлетах, которые он публиковал под псевдонимом Публиус, подробно разъяснял смысл статей конституции, и Габриэль отыскивал эти памфлеты в газетах и читал их вслух на собраниях «друзей». Особенно привлекал квакеров конец статьи шестой: «Человеку нельзя отказать в занятии государственного поста по причине его вероисповедания». Ведь это означало, что даже квакер сможет занять пост почтмейстера, таможенника, даже мэра. О рабстве в проекте конституции не говорилось, но была надежда на то, что она поспособствует отмене этой мучительной несправедливости.
В каждом штате проходили съезды выбранных делегатов, которые должны были принять или отвергнуть конституцию. К началу весны ее ратифицировали шесть штатов: Делавер, Пенсильвания, Нью-Джерси, Джорджия, Коннектикут, Массачусетс. В мае к ним присоединились Мэриленд и Южная Каролина. Северная Каролина и Род-Айленд отвергли, Нью-Хемпшир медлил. Теперь все зависело от двух гигантов: Нью-Йорка и Вирджинии. Мистер Гамильтон объяснял: если противники конституции победят в этих штатах, американскому союзу грозит развал, может быть, даже гражданская война. А противники и там, и там были многочислены, богаты, влиятельны.
Мистер Мэдисон на съезде в Ричмонде и мистер Гамильтон на съезде в Покипси старались оттянуть момент окончательного голосования, ибо чувствовали: перевес голосов не в их пользу. Оба печатали памфлеты в защиту конституции, которые назывались «Заметки федералиста», а вскоре выпустили их в виде переплетенных томов. Но они понимали: победа сторонников в одном из двух главных штатов произведет огромное впечатление на умы колеблющихся делегатов в другом.
И вот это случилось: под давлением газетной кампании, благодаря поддержке таких фигур, как генерал Вашингтон, Бенджамин Франклин, Джон Адамс, съезд штата Вирджиния одобрил проект конституции. Теперь известие нужно было доставить в Покипси как можно скорее, до того момента, когда там вопрос об одобрении будет поставлен на голосование. А председателем на тамошнем съезде был губернатор Нью-Йорка Джордж Клинтон — яростный противник новой конституции, считавший, что она недопустимо урезает права штатов в пользу центрального правительства. И уж он сделает все возможное, чтобы голосование произошло как можно скорее, пока его сторонники имеют заметный перевес. Все эти обстоятельства Габриэль перебирал в памяти, выводя из конюшни любимую кобылку Пегги — ей предстояло покрыть первые сорок миль до Принстона. Сьюзен тем временем оправилась от испуга, кормила усталого посланца из Вирджинии остатками мясного пирога и свежей простоквашей. Мужу в дорожную сумку она уложила флягу с молоком, вареные яйца, краюху хлеба, сыр, несколько яблок. Габриэль надеялся покрыть расстояние до дома мистера Хикса в Бруклине к утру следующего дня. Ночи в июне были короткими, на ночлег он потеряет часов пять — не больше. Правда, его немного тревожили картинки в волшебной трубе его фантазии. Какая-то пожилая женщина шла там по городской улице, размахивала руками, взывала к жильцам, выглядывавшим из окон. Что ее огорчило? О чем она просила? Какое отношение она могла иметь к Габриэлю и его ответственной миссии? Это оставалось неясным, но предчувствие чего-то тревожного затаилось в душе. Чтобы отвлечься от него, Габриэль, как только выехал из города, возобновил свой давнишний разговор с кобылкой Пегги. Только с ней ему удавалось обсуждать трудные вопросы веры и политики, не боясь попасть впросак, не боясь обидеть кого-то или вызвать возмущение и протесты единоверцев. Как раз накануне, перечитывая на ночь Священное Писание, он дошел до истории про работников в винограднике, которая смутила его. Одни виноградари приступили к работе с раннего утра, другие — с полудня, третьи — еще позже. А Хозяин в конце дня заплатил всем одинаково — по динарию. Как же так? Разве это справедливо? Габриэль, когда расплачивался с работниками в своей скорняжной мастерской, всегда соотносил плату с количеством и качеством наработанного. Неужели он был не прав?
Пегги бежала ровной рысью, весело взмахивая гривой, стуча подковами по дорожным камням. Ей явно нравилось слушать хозяина, она даже слегка замедляла бег, если он умолкал. Однажды Габриэль поделился с ней своим открытием: Спаситель и апостолы совсем не пользовались лошадьми, предпочитали им ослов или мулов. Но Пегги не выразила никакого огорчения по этому поводу. Может быть, следовало поучиться у нее беззаботно относиться к далекому прошлому, пока солнце так ярко блестит на воде ручья, пока пшеничные поля проплывают, золотясь справа и слева, пока птичьи стаи с веселым щебетом проносятся над головой?
В Священном Писании, конечно, содержалась бездна премудрости, однако были еще истории и фразы, которые вызывали в сердце Габриэля особенно радостный отклик. В свое время, когда он без спроса ушел из дома родителей, чувство вины перед ними часто томило его. Но потом он прочел в Евангелии от Матфея слова Христа: «Я пришел разделить человека с отцом его», — и томление истаяло. Еще Христос сказал: «Много званых, но мало избранных». Да, Габриэль просто присоединился к содружеству избранных. И на собраниях «друзей» в молитвенном доме, оглядывая ряды склоненных голов, он иногда с умилением говорил себе: «Вот мой отец и матерь моя, и сестры и братья мои».
В тот же день в далеком Покипси конвенция штата Нью-Йорк возобновила обсуждение проекта федеральной конституции. Делегаты вставали один за другим и обрушивались на реальные или мнимые изъяны предложенного документа. И почти каждый считал своим долгом опровергнуть какой-нибудь аргумент в поддержку конституции, выдвинутый в речах делегата от города Нью-Йорк Александра Гамильтона.
Значит, вы считаете, что федеральное правительство должно иметь право облагать налогами население Америки, чтобы иметь средства на содержание постоянной армии в мирное время, на постройку военных судов и береговых укреплений? И что конституция не должна проводить черту, ограничивающую размеры этого налогообложения, потому что опасности, ожидающие страну впереди, непредсказуемы? Но что помешает будущим избранным правителям раздувать эти опасности, утверждать, что вся монархическая Европа готова напасть на заокеанскую республику, и, поднимая под этим предлогом налоги до бесконечности, довести американцев до такой же бедности, в какой сегодня пребывают подданные королей испанского, польского, французского?
Да, избранные члены Конгресса будут подотчетны избирателям, вручившим им бразды правления. Но разве не знаем мы, как власть развращает человека? Сенаторов конституция предлагает избирать на шесть лет. Да за такой срок любой политик может превратиться в безжалостного властолюбца, забывшего о правах и интересах избравших его. Зная об этой опасности, мудрые флорентийцы меняли членов правящей синьории каждые тридцать дней! И республика их была богатой и могущественной в течение нескольких веков.
Президент Соединенных Штатов будет одновременно и главнокомандующим? Если под его началом окажется постоянная армия и флот, что помешает ему в какой-то момент объявить себя полновластным диктатором, как это сделал Сулла в Древнем Риме, Кромвель — в Англии, многочисленные кондотьеры — в итальянских городах-республиках?
В феодальной Европе местное управление долго оставалось в руках лордов, князей, графов, баронов. Но постепенно во всех странах монарх делался полновластным владыкой. В сегодняшней Франции в любой провинции власть королевского интенданта сильнее власти местного сеньора. И страна дошла до такого тягостного состояния, что призрак революции витает над ней. Что помешает сильному федеральному правительству постепенно свести на нет — о, только для блага народа! — власть штатных ассамблей?
Слушая эти возражения и нападки, Гамильтон каждый раз пытался соотнести слова и мысли говорившего с его личной судьбой, характером, амбициями. Что движет моим оппонентом? Искреннее и страстное заблуждение или карьерная корысть, желание укрепить свой авторитет, подняться на несколько ступенек вверх внутри партийной иерархии? И сам главнокомандующий армии антифедералистов, председатель конвенции Джордж Клинтон — откуда вырастает его уверенность в собственной правоте и близкой победе?
Ведь он — герой американской революции. Друг и соратник Вашингтона. Бессменный губернатор штата Нью-Йорк, выбираемый снова и снова на этот пост с 1777 года. Это он использовал ресурсы своего штата, чтобы посылать продовольствие замерзающим солдатам и офицерам во время зимовки в Вэлли Фордж. Он и сам принимал участие в боевых действиях в чине бригадного генерала, защищал форт Клинтон и форт Монтгомери. Член Общества Цинциннати. Как мог такой человек вдруг объявить себя убежденным противником предложенной конституции? Заботится ли он о будущем республики или просто отвергает предложенный документ за то, что он передает таможенные сборы — главный источник доходов его штата — федеральному правительству? Что таится за густыми бровями и сфинксоподобным лицом этого политика?