— Хорошо, я пойду один. Но по крайней мере расскажи мне подробнее о его взглядах, вкусах, семье.
— Он женился четыре года назад на женщине старше его, вдове британского офицера. Насколько я знаю, Феодосия Превост стала его возлюбленной, когда ее муж был еще жив и служил в Вест-Индии. Ты мог встречаться с ней: это та самая дама, которая предоставила Вашингтону свое поместье Эрмитаж для устройства штаб-квартиры после битвы под Монмутом. Супруги Бёрр — страстные поклонники французских просветителей, особенно Жан-Жака Руссо и его трактатов о воспитании детей. Свою трехлетнюю дочь они уже научили читать и писать. Готовятся дать ей дома такое же образование, какое молодой человек получает в Гарварде или Оксфорде. То есть идут дальше Руссо, который в своих трактатах проблем образования для женщин не касался.
— В Нью-Йоркской ассамблее Аарон Бёрр был выбран председателем комитета по пересмортру законов штата. Вспоминаю, что он призывал к освобождению негров, но не получил достаточной поддержки.
— Его отношение к рабству явно отрицательное. Он владеет двумя-тремя рабами, которых использует в качестве домашних слуг. Но ведь точно так же и многие члены нашего Нью-Йоркского общества освобождения, включая меня, Джона Джея и других, имеют слуг-рабов. Своих невольников Бёрр не только обучил грамоте, но даже планирует послать одного — музыкально одаренного — учиться играть на скрипке.
— Седьмая статья мирного договора с Британией гласит: «Британцы не имеют права увозить захваченную в Америке собственность или негров». Ссылаясь на эту статью, южные плантаторы требовали возврата и тех рабов, которые бежали к англичанам добровольно и получили свободу. Это была явная ошибка наших дипломатов в Париже — оставить рабовладельцам такую лазейку, не включить в седьмую статью соответствующую оговорку.
— Тебе не раз приходилось защищать в судах лоялистов, чью собственность штаты пытались конфисковать. Так что ты можешь представить себе, на какие ухищрения пришлось пускаться Феодосии Превост — жене британского офицера, — чтобы сохранить за собой поместье в Нью-Джерси. Думаю, ее дружба с генералом Вашингтоном сыгарала тут немалую роль. Замужество с бывшим полковником Континентальной армии тоже пошло на пользу. Супруги Бёрр выглядят очень дружной парой, разделяют вкусы и чувства друг друга. Правда, здоровье обоих оставляет желать лучшего. Я не представляю себе, как Аарон, с его субтильностью и нервностью, смог остаться живым в зимнем походе в Канаду. А в битве под Монмутом он рухнул на землю, сраженный не картечью или ядром, а тепловым ударом.
— Еще пять минут — и нас с тобой постигнет та же участь. Но, слава богу, мы уже дошли. Там через дорогу — славное кафе, охладись перед тем, как отправишься в Общество Цинциннати. Увидимся завтра на торжествах.
Аарон Бёрр встал навстречу гостю из-за стола, перехватил на полпути от двери, пожал руку. Его гладко выбритое лицо, густые черные брови и яркие губы придавали ему вид оживленный и моложавый, но по ранней лысине можно было догадаться, что джентльмен этот уже вступил в свой четвертый десяток. Камзол, жабо, панталоны, чулки, башмаки — все соответствовало последней французской моде, однако без экстравагантных излишеств. Казалось, внешний облик должен был говорить окружающим: «Мне нет нужды куда-то карабкаться и кого-то обгонять — достаточно быть просто элегантным».
— Идя сюда, — сказал Гамильтон, — я окинул мысленным взором наши с вами судьбы и поразился их сходству. Мы оба рано осиротели, оба попали на войну со студенческой скамьи, оба сражались в Манхэттене и на Лонг-Айленде, оба мерзли в Вэлли Фордж, оба чуть не сварились заживо во время Монмутского боя. И после войны адвокатский диплом получили почти одновременно, сидели бок о бок в нью-йоркской ассамблее, двадцать раз оказывались вместе в одних и тех же судебных залах. Остается только дождаться, когда наши дети подрастут и начнут жениться друг на друге, чтобы повязать нас еще и родственными узами.
— Как здоровье миссис Гамильтон? Новорожденный растет нормально? Если не ошибаюсь, это у вас уже третий?
— Да, Александр-младший в свои два месяца уже пытается перекричать отца. Хотя вы на собственном опыте знаете, насколько это нелегко. Наш общий друг Роберт Троп всегда корит меня за то, что в суде я часто заговариваюсь, не умею вовремя прервать речь. И ставит в пример вас. «Учитесь у Бёрра экономить слова», — говорит он.
— А я, наоборот, завидую вашему красноречию. Наверное, многим моим клиентам кажется, что я отстаиваю их интересы недостаточно энергично. Когда вы защищали лоялиста Ваддингтона против иска вдовы Рутгерс, все были уверены, что вдова выиграет. Помилуйте: британцы в Нью-Йорке конфисковали пивоварню, принадлежавшую семье патриота, сдали ее предателю лоялисту — о чем тут спорить? Конечно, Ваддингтон, зарабатывавший на ней все эти годы, должен был компенсировать вдове ее потери.
— Для меня это дело имело огромное, принципиальное значение. Иск вдовы Рутгерс был подан на основании закона, принятого нью-йоркской ассамблеей весной 1783 года. Этот так называемый закон вторжения позволял патриотам, чья собственность оставалась на оккупированной территории, взыскивать с тех, кто пользовался их имуществом или нанес ему ущерб. Но он был принят уже после подписания мирного договора с Британией. А по условиям этого договора, ратифицированного Конгрессом, такие иски не должны были иметь места. Мои аргументы сводились к тому, что штатная ассамблея превысила свои права. Она не должна была, не имела права принимать закон, противоречивший обязательствам, взятым на себя Континентальным конгрессом. И судьи приняли мою сторону.
— Судьи — да. Но не местные политики во главе с губернатором Клинтоном. Та волна поношений в ваш адрес, которая катится сегодня по страницам наших газет, конечно, инспирирована ими. Вас обвиняют в том, что вы с такой страстью защищаете богатых лоялистов лишь потому, что они в отличие от бедных патриотов способны платить высокие гонорары.
— Среди моих обвинителей десятки, если не сотни, именно тех, кто нажился, скупая по дешевке конфискованные дома и земли лоялистов. Дух ненависти и мщения захватил ньюйоркцев до такой степени, что ассамблея, как вы знаете, постановила лишить бывших лоялистов права голоса и препятствовать получению ими американского гражданства. Наша революция беспрецедентна в мировой истории. Весь мир следит за политическим экспериментом американцев. И что он увидит? Что на смену тирании монарха пришла тирания толпы?
— Преследование бывших лоялистов невыгодно и в чисто прагматическом аспекте. Они продолжают покидать город и штат, увозят свои деньги и свои предприятия. Умеренное налогообложение могло бы принести больше пользы. Но в конечном итоге политическая жизнь штата будет, мне кажется, определяться тремя кланами богатейших землевладельцев: Клинтонов, Ливингстонов и Скайлеров.
— Именно! Именно об этом я и хотел говорить с вами. Согласны ли вы с тем, что на сегодняшний день политические предпочтения этих кланов определились достаточно ясно? Что вокруг губернатора Клинтона сплотились те, кто будет любой ценой отстаивать суверенность штатов, их назависимость от федеральной власти, воплощенной в Континентальном конгрессе? А вокруг Ливингстона и Скайлера — те, кто понимает необходимость иметь в республике сильное центральное правительство, обладающее правом вводить новые налоги, учредить общенациональный банк, иметь вооруженные силы и флот?
— Да, пожалуй, расклад сил именно таков.
— И к какому из этих двух направлений склоняется видный нью-йоркский политик Аарон Бёрр? Сделал ли он свой выбор?
Бёрр помолчал, поглаживая пальцем медную крышку чернильницы, потом устремил взгляд в окно.
— Пять минут назад, мистер Гамильтон, вы употребили слово, которым сам я пользуюсь крайне редко: «принцип». «Дело имело принципиальное значение», — сказали вы. И в политических и в юридических коллизиях бурление противоборствующих сил настолько непредсказуемо, что мне трудно сказать себе: «Ты должен придерживаться такого-то курса из принципа». Когда Колумб поплыл на поиски нового пути в Индию, его принципом было двигаться на запад. Но он прекрасно отдавал себе отчет в том, что при неблагоприятном ветре придется делать галсы то на север, то на юг. Только умение маневрировать дало ему возможность открыть новый континент.
— Умение маневрировать в политическом океане — важнейшее искусство, согласен. Но в чем состоит его конечная цель? Надеюсь, мы солидарны в том, что конечная наша цель — создание сильного, свободного и процветающего государства?