Миссис Готлиб гневно хлопнула себя по бедрам, но подчинилась и затопала вверх по камням тротуара.
Помощник шерифа привел Габриэля к зданию суда, вежливо открыл перед ним дверь. В конторе ночной уборщик заканчивал вытирать тряпкой стулья, дверные ручки, мушкеты, стоявшие в ряд на деревянной подставке. Готлиб сел за стол, достал лист бумаги и перо, указал Габриэлю на табурет у окна.
— Присаживайтесь, сэр. По виду и по выговору я понимаю, что вы не местный. Зрение моей жены в последние годы ухудшилось, она уже не может вдеть нитку в иголку. Так что обвинениям ее я не верю. Однако для порядка должен задать вам несколько вопросов и составить протокол. Итак, ваше имя и фамилия, род занятий, цель путешествия…
Габриэль нехотя стал отвечать, Готлиб аккуратно заносил его ответы на бумагу. Потом достал из ящика стола Библию, подвинул ее задержанному.
— Теперь положите руку на Священное Писание, поклянитесь, что все сказанное вами — правда, и можете продолжать свой путь.
Возникла тягостная пауза. Габриэль оставался сидеть на табурете, Готлиб смотрел на него с недоумением. Ужин, наверное, уже дымится на столе, а он должен тут возиться с каким-то проезжим, неспособным понять, как ему повезло, что страж закона оказался таким покладистым. А у задержанного в голове текли слова, прозвучавшие на склоне небольшой горы в далекой Палестине много веков назад: «Не клянись вовсе ни небом, потому что оно престол Божий, ни Землею, потому что она подножие ног Его, ни Иерусалимом, потому что он город великого царя, ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным».
— В чем дело, мистер Редвуд? — недовольно спросил Готлиб. — Вы внезапно онемели?
«Сказать ему, что квакерам запрещено произносить клятвы? Но в Нью-Джерси нас так не любят, сколько я слышал об оскорблениях от тутошних. Не отправит ли он меня в тюрьму? Назвать имя Александра Гамильтона, объяснить, что я выполняю его поручение? Но что если он ненавидит всех, кто за новую конституцию? Тогда он может отнять у меня депешу и подсунуть в сумку простыни, якобы украденные у его жены».
Готлиб наконец потерял терпение.
— Вот что, любезный, мне некогда возиться с тобой. Если тебе приспичило играть в молчанку, проведешь ночь под замком, а утром будешь разговаривать с шерифом.
Он отвел задержанного в подвальную камеру с деревянным топчаном, закрыл за ним решетчатую дверь, навесил замок. Уходя из конторы, задул обе свечи.
Габриэль остался в темноте, чуть размытой лунным светом, проникавшим через окошко, проделанное в стене под самым потолком. Прутья решетки отбрасывали черные полосы тени на каменный пол.
Что оставалось бедному узнику?
Он вдруг почувствовал, что день, проведенный в дороге, высосал из его тела столько сил, что вряд ли он смог бы продолжать путь. Нужно было воспользоваться внезапным поворотом судьбы. Габриэль улегся на топчан, подсунул парусиновую котомку под голову и немедленно провалился в глубокий сон.
Тем временем разговор двух друзей в гостиничном номере в Покипси затянулся за полночь. Гамильтон рассказывал о письмах Томаса Джефферсона из Парижа по поводу новой конституции, показанных ему этой весной Джеймсом Мэдисоном.
— Я тебе так скажу, Роберт: одно дело иметь в качестве оппонентов людей недалеких, малообразованных, несведущих в политике, корыстных. И совсем другое — когда тебе возражает горячий патриот, искушенный в мировой истории и философии, владеющий несколькими языками, автор глубоких исследований о социальных коллизиях твоей страны.
— Что же не устраивает мистера Джефферсона в новом проекте?
— Нет, он с похвалой отзывается о многих статьях. Одобряет разделение верховной власти на три ветви: законодательную, исполнительную, судебную. Он поддерживает право Конгресса, избранного народом, облагать население налогами. Ведь именно это в свое время сделалось лозунгом борьбы против Британии: никакого налогообложения без народного представительства. То, что в верхней палате малые штаты будут уравнены с большими, тоже представляется ему весьма разумным. Но дальше в письме идет беспощадная критика.
— Наверное, он начал с того, что в проекте обойдена молчанием проблема рабовладения? Ведь именно она вызывает самые горячие разногласия.
— Отнюдь нет. Об этом в письме нет ни слова. Видимо, мистер Джефферсон, владеющий двумя сотнями рабов, считает этот вопрос неразрешимым на сегодняшний день. Главное, что вызывает его протест, — отсутствие ясного перечня прав и свобод, предоставляемых каждому гражданину американской республики. Свобода вероисповедания, свобода печати, свобода от произвольных задержаний и обысков, право на суд присяжных. Экономические свободы, с его точки зрения, должны быть обеспечены конституционным запретом на монополии.
— А как он относится к идее создания постоянной армии и флота?
— Крайне отрицательно. Бунт Шейса в Массачусетсе ничуть не испугал его, он считает, что периодические восстания в государстве не только неизбежны, но и необходимы для сохранения духа свободолюбия в народе. Однако сильнее всего он настаивает на том, чтобы в конституции была декларирована сменяемость представителей исполнительной власти, и в первую очередь главы государства. Президент избирается на четыре года — и все. Дальше выбирайте нового. Если это не внести в виде отдельной статьи, президента будут переизбирать снова и снова, и в конце концов верховная власть сделается наследственной.