NB: Можно простить ближнему богатство, талант, любовные успехи, здоровых детей, тучных коров. Но если ты просыпаешься каждое утро в тоске и страхе и видишь рядом кого-то, кто полон идиотского предвкушения счастья, — за это можно только убить.
В начале 1980 года группе русских журналистов в Нью-Йорке удалось создать газету, которую они назвали «Новый американец». Главным редактором стал Сергей Довлатов, активное участие приняли Пётр Вайль, Александр Генис, Борис Меттер, Алексей Орлов, Григорий Рыскин. С первых же номеров газета вызвала огромный интерес среди эмигрантов третьей волны. Довлатов писал мне в письме от 10 февраля:
«Дорогой Игорь! Пишу в некотором беспамятстве. Газета вышла. Продаётся в неожиданном темпе. В пятницу утром — 4500. Мы заказали ещё две тысячи. И сразу же продали. Обстановка прямо сенсационная. Из всех русских мест звонят: “Привезите хоть сто экземпляров. А то разнесут магазин”. Я не выдумываю».
С «Ардисом» у газеты быстро установились активные деловые отношения. По поручению и с согласия Профферов я посылал им отрывки из готовившихся у нас книг, они печатали их и, в качестве гонорара, помещали рекламу издательства. Кроме того, «Новый американец» пытался вести книжную торговлю по почте и для этой цели заказывал книги «Ардиса» для перепродажи. Наша с Довлатовым переписка за 1980 год переполнена денежными расчётами и деловыми обсуждениями: что, когда и в каком объёме печатать в газете.
Печатала газета и рекламу созданной нами наборной фирмы «Эрмитаж». На неё начали откликаться потенциальные заказчики из Нью-Йорка и других городов. Увы, когда они понимали, что мы предлагаем только набор, а не полное изготовление-издание книги, деловые переговоры обрывались. Платить отдельно за набор, а потом искать где-то издателя — это казалось людям слишком громоздким и ненадёжным.
Вспоминаю, что именно в телефонных переговорах с Довлатовым мелькнуло впервые это сочетание слов: «Русская литература в эмиграции. Конференция, организованная Университетом Южной Калифорнии». Да, вот так. Нашлись в Америке люди, способные ценить Русских писателей-эмигрантов. В рекламной брошюре сообщалось, что конференцию, намеченную на май 1981 года, финансировали Национальный гуманитарный Фонд США, Фонд Рокфеллера, Фонд Форда, кафедры Различных университетов.
Карл — один из устроителей. Неужели он вам ещё ничего не сказал? — удивлялся Довлатов. — Среди участников, я знаю, будет народ не только из Америки, но также из Европы, Израиля, Канады. Всем оплачивают дорогу и три дня пребывания там. Странно, что вам ещё не сообщили.
Я постарался скрыть удивление и досаду. В конце концов, мы с Профферами встречались довольно редко, они могли и забыть. Но недели шли за неделями, мы встречались, обсуждали дела. О конференции — ни слова.
«Чего он хочет? — ломал я голову. — Чтобы я узнал на стороне и попросился? Поскрёбся в дверь? А он бы сделал вид, что забыл о таком пустяке? Или что приглашения не от него зависят?»
Всё прояснилось, когда я получил конверт из Университета Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе. Нет, это не было приглашение. Это было письмо от сотрудницы кафедры славистики Ольги Матич. В нём она сообщала, что обращается ко мне по совету профессора Проффера. Он известил её, что мистер Ефимов хорошо знаком с литературной средой российской эмиграции и может порекомендовать ей талантливых писателей и поэтов, не получивших до сих пор приглашения на конференцию.
Я сидел над этим письмом и пытался вообразить, какие чувства должны были играть в душе профессора Проффера, когда он сочинял этот хитрый кошачий ход над норкой маленькой эмигрантской мышки. Ждал ли он, что я унижусь и сам попрошу профессора Матич включить меня в список приглашённых? Или что приду к нему просить о том же? Рядом на столе лежал каталог издательства «Ардис» на 1980—1981 годы, разосланный уже на тысячи адресов. В нём фигурировали четыре книги Игоря Ефимова: уже изданные «Метаполитика» и «Практическая метафизика», запланированный роман «Как одна плоть» и включённая в раздел «Книги других издательств» — «Без буржуев». Обложку каталога украшали семейные фотографии Профферов и Ефимовых, гуляющих с детьми по улицам Энн-Арбора. Почему же профессор Проффер не включил своего сотрудника в число приглашённых? Ну, наверное, он не считает его достаточно талантливым, чтобы быть удостоенным такой чести.
В письме от 14 января 1981 года Довлатов писал: «Игорь, мне кажется, Вы огорчились, что Вам не сообщили о конференции. Я хочу только сказать, что в механизме этого дела — сплошной хаос, произвол и бардак. Знаете, как я попал в приглашённые? Здесь был ничтожный юморист Д. Попросил дать ему бесплатную рекламу. И сказал: “Я могу устроить, чтобы вас (то есть — меня, Довлатова) пригласили в Калифорнию”. Я сказал: “У меня нет времени”. Но рекламу ему дал. Не ради Калифорнии, а из жалости... И вдруг приходят документы. Так что это делается, как в Союзе. Кто-то кому-то позвонил — и всё».
Скорее всего, в моём случае кто-то кому-то должен был позвонить, чтобы не включали в список. Но я, видимо, опять разочаровал своего босса. На конференцию проситься не стал и ни разу не упомянул её в наших разговорах. Однако для себя решил твёрдо: «Пора бежать. Насильно мил не будешь. Пора, пора бежать, парень». Я написал Профферам письмо, оставшееся неотправленным. Там были такие строчки:
«Карл и Эллендея!.. Я понимаю, что можно получать удовольствие от причинения неприятным людям неприятных эмоций, понимаю, что, наверное, попал уже в эту категорию. Одно непонятно: какое удовольствие оскорблять человека, который вам так многим обязан, который зависит от вас до такой степени, что наверняка не сможет пикнуть в ответ? Но вот что мне пришло в голову: может быть, вы, из-за моей сдержанности, думаете, что все прежние обиды не достигали цели, и хотите пробить мою “толстокожесть”? Поверьте — они вполне достигали — я просто старался не показывать виду. И то, что мне не отвечали неделями на жизненно важные для меня вопросы, и то, что другие книги уходят в печать раньше моей — объявленной и обещанной, и то, Что о конференции в Калифорнии я узнал на стороне, и много-много другого — всё это вполне достигало цели и причиняло боль».
NB: Жизнь каждого человека есть не только получение, но и раздача обид. Так что нечего жаловаться.
Так совпало, что первые месяцы 1981 года оказались заполнены тяжелейшим противоборством «Ардиса» с Верой Евсеевной Набоковой. В своё время она разрешила издательству опубликовать по-русски роман её покойного мужа «Бледный огонь». Перевод, сделанный Алексеем Цветковым, вызвал у неё множество возражений, и она испещрила рукопись сотнями замечаний и исправлений. Цветков отказывался принять большинство из них. Карл попросил меня быть арбитром в их споре.
Прочитав рукопись, я вынужден был в девяти случаях из десяти брать сторону Цветкова. Если у него было написано «он сидел в кресле», она зачёркивала «в» и вписывала «на» — «на кресле»; вместо «подбросил шляпу в воздух» писала «на воздух»; правильный перевод английского sea horse — «морской конёк» — заменяла на бессмысленного «морского коня»; «профессор принимал экзамен» — вместо «принимал» писала «давал» и так далее. Было ясно, что за шестьдесят лет изгнания она утратила связь с родным языком, но, в отличие от самого Набокова, переставшего писать по-русски, воображала себя верховным судьёй в вопросах грамотности и стиля.
Всё же я пытался действовать с крайней осторожностью. Написал ей письмо с искренними восхвалениями романа:
«Вышло так, что я в своё время не прочёл “Бледный огонь” по-английски, поэтому в моём лице Вы имеете первого русского читателя этой книги. Думаю, что все исправления, которые Вы вынуждены делать в переводе, оседают в Вашей душе чувством горечи и раздражения... Но, со своей стороны, хочу засвидетельствовать перед Вами, что тот текст, который ложится сейчас на бумагу, если и не полностью, то в очень большой степени доносит очарование романа, завораживает, пленяет, и вся неповторимо изящная постройка, вся щемящая драма этой изломанной души, с её снобизмом и безответной последней влюблённостью в красоту — мира, плоти, цветка, поэмы, поэзии — вызывает сильный сердечный отклик. Я уверен, что труды наши не пропадут даром и русский читатель получит замечательный подарок».
При этом деликатно касался загадок использования русских предлогов. Да, по необъяснимым причудам грамматики, «он сидел на скамье, на стуле, на кровати, на диване», но, когда доходит до «кресла», он почему-то оказывается «в кресле». Да, «башня взлетит на воздух», но шляпу почему-то подбросят «в воздух». Вспомним: «Кричали женщины ура и в воздух чепчики бросали». «Хорошо, — писала в ответ госпожа Набокова, — Грибоедовым вы меня победили. Но в остальном — не уступлю».
Параллельно началась работа над изданием по-русски и романа «Пнин». Перевод, сделанный недавним эмигрантом, профессором Геннадием Барабтарло, в общем произвёл благоприятное впечатление на сестру и вдову Набокова, но и здесь Вера Евсеевна предвидела множество трудностей. Как перевести смешные искажения английского языка, делаемые Пниным? Она была категорически против того, чтобы герой изъяснялся на неправильном русском. Нет, пусть его речь будет чистой, а в скобках можно давать искажённый английский оригинал.
Мне предстояло набирать этот роман. Дополнительная трудность состояла в том, что переводчик Барабтарло был страстным поклонником дореволюционной русской культуры и не признавал новых правил русской грамматики. Сборник своих стихов он опубликовал впоследствии в России с «ятями» и «ерами», так же пишет и письма и отвечает (только письменно!) на вопросы корреспондентов, берущих у него интервью. То есть он принял для себя то правописание, которым пользовался Сирин, и сбить его с этой позиции невозможно.