Дом номер шестьдесят семь стоял напротив, через улицу. Алёшка отдал Тане бинокль. И она медленно поползла взглядом по окнам. И что ни окно, то комната, другая жизнь… Так в. дошкольном возрасте, когда она ещё не умела читать, Таня листала книги сказок, которые мама приносила ей с работы, из библиотеки, листала — от одной картинки до другой. И останавливалась и старалась угадать, про что же здесь говорится.
И в окнах то же: за каждой занавеской была новая жизнь, стояла незнакомая мебель… Мальчишка, по виду шестиклассник, воровато курил на балконе, а через несколько окон-картинок женщина чистила картошку, сидя за столом. А ещё через несколько окон другая женщина, тоже на кухне и тоже сидя за столом, плакала, платком вытирая слёзы…
И даже самые эти слёзы были видны…
Тут Таня и поняла простую, но часто забываемую нами вещь: подсматривать стыдно!
Дом № 67 ничем не отличался от дома № 68, в котором жили Таня и Алёшка. И кажется, завяжи тебе глаза, ты и с завязанными глазами найдёшь, где тут стенка с почтовыми ящиками, а где лесенка к лифту и даже где лифтовая кнопка.
Но именно с закрытыми глазами особенно понятно и делается, что дом чужой. Потому что пахнет чужим. Алёшка глаза закрыл и сразу это почувствовал. И даже подумал, что инопланетяне могут, например, сделать людям такую ловушку. Стоит дом — всё так же, до самых мелких подробностей. Хоть целый день смотри — ничего не заметишь. И тогда обратились к учёному Алексею Петровичу Пряникову. А он только глаза закрыл…
И лифт был другой. Он был как будто моложе, чем в их собственном доме. Полз вверх, не вздыхая и не охая. Это уже Таня заметила. Алёшка жил на четвёртом этаже и частенько ходил пешком. А Таня — шестнадцатиэтажница — обязательно вызывала лифт…
И всё же когда они доехали до чужой площадки чужого шестнадцатого этажа с чужой детской коляской и с чужим шкафом с чужой отломанной ножкой, отчего шкаф стоял кособоко, и остановились перед дверью… как бы в Танину квартиру. Вот тут и поняла Таня, как это страшно будет — позвонить сейчас в эту чужую дверь. И чтобы не разрешать себе больше пугаться, она позвонила. И потом ещё раз, чтоб уж всё!
Несколько секунд стояла, замершая в ожидании. А надо было ещё так стоять, чтобы Алёшка ничего не заподозрил.
— Смотри, Тань!
Под ногами у себя она увидела бумажку, какую-то такую на вид, что с первого взгляда было понятно: это записка. Наверное, была всунута в дверь, да упала. Таня быстро подняла её, развернула: «Таня! Я во дворе». Не захочешь, а вздрогнешь! Таня, однако, не вздрогнула, стерпела. Посмотрела на Алёшку, тот покачал головой. Действительно: бывают в жизни шуточки!
Таня сунула бумажку в дверь — понадёжней, чтобы ветром не выдуло.
— Пойдём искать!
Любила она всё-таки командовать. Но дело, может, в том, что Алёша Пряников любил подчиняться?..
За домом среди молодых деревьев — как раз таких, от которых птицы передают их родителям в лес приветы, — стоял стол и вокруг врытые в землю дощатые скамейки на деревянных ногах. Неизвестно, кто и когда их делает. Но находится какой-то добрый дяденька…
И вот за таким столом сидели три пожилых человека, а может, точнее будет сказать, три старика. Перед ними лежал журнал «Пионер» и стояла партия шахмат — они решали шахматную задачу из журнала!
Однажды Алёшку на уроке послали губку помочить, которой стирают с доски. И в уборной он увидел троих мальчишек-старшеклассников, которые, убежав с занятий, коротали время за кубик-рубиком. Они вроде бы с таким интересом его крутили-вертели, а на самом деле было им тоскливо и скучно. И тревожно.
У этих трёх пожилых людей тоже были такие лица: вроде интересно, куда же теперь поставить белого ферзя, а на самом деле…
— Ну, какой из них наш? — шёпотом спросила Таня. — Угадаешь?
— С одного удара! — тоже шёпотом ответил Алёшка. И вдруг громко позвал — Александр Иванович!
Все трое повернули головы. Таня уже хотела усмехнуться над Алёшкиным «способом». Но один повернул голову особо. А потом и спросил:
— Чего вам, ребята?