Глаза Далилы мгновенно наполнились слезами. Неужели она настолько отвратительна, что к ней не прикоснется даже маньяк? Она поднесла банку к губам и опустила ее только после того, как осушила до дна. Слезы к тому моменту уже высохли. Она поднялась:
— Включить телевизор, ба?
— Нет. По этому чертову ящику никогда ничего стоящего не показывают. Может, ты снова прогуляешься? Поищешь ее?
— Бабушка, я устала. И потом, мама сейчас наверняка с доктором Кросби.
— Нет, сегодня он проводит вечер с детьми. Ты ведь не думаешь, что она попала в аварию? Твоя мать так небрежно водит машину.
— Нам бы уже позвонили. — Но где же действительно ее мать? Почему она им не позвонила? — Может, тебе спать лечь, ба? Уже поздно и…
— …и твоя мать до сих пор не вернулась. И пропала молодая девушка. Как я усну, зная, что ее нет дома?
— Ты так заболеешь, — предупредила ее Далила, хотя и сама в это не верила. Роуз была несокрушима, как скала. «Она, наверное, и конец света переживет. Останутся только бабушка Роуз и тараканы. Хорошее название для музыкальной группы, кстати».
— Если хочешь, можешь идти спать, — говорила бабушка. — Я вполне обойдусь без твоего общества.
— Я не хочу оставлять тебя одну.
— Не беспокойся, я к этому привыкла.
Закатив глаза, Далила подошла к дивану, наклонилась и поцеловала бабушку в сухой шелушащийся лоб. Ей это померещилось или она действительно слегка дернулась?
— Шериф Вебер просил позвонить ему, если к полуночи мама не вернется, — сказала она, выходя из комнаты.
— К полуночи? — Роуз произнесла это, как ругательство. — К полуночи?
Далила пошла наверх в свою спальню. Она села на узкую кровать, покрытую стеганым одеялом с белыми и розовыми цветами, которое тут же вздыбилось вокруг ее широких бедер. Розовый ковер лежал на полу, на окне, выходившем на улицу, висели занавески в белую и розовую клетку, розовый абажур затягивал миниатюрную белую лампу, стоявшую на белом ночном столике, вручную разрисованном розовыми же цветами. «До последнего штриха комната маленькой девочки», — подумала Далила. Не упустили ни одного штампа. И никого не интересует, что ее обитательница уже давно выросла из этой кукольной кроватки и потеряла всякий интерес к плюшевым игрушкам, восседавшим на книжных полках. Главное — создать иллюзию бесконечной женственности. Главное — придумать себе идеал.
И действительно, вряд ли найдется другая девушка, более далекая от идеала женственности, чем Далила. Потому что даже в детстве она не оправдывала тех ожиданий, которые возлагала на нее эта комната. При рождении она весила всего каких-то шесть фунтов, в младенчестве была стандартных средних размеров, но после второго развода матери стала неуклонно набирать вес, который к последнему Рождеству дошел уже до 163 фунтов. При росте в пять футов пять дюймов этого было вполне достаточно, чтобы назвать ее полной, но совершенно недостаточно, чтобы говорить об ожирении.
Девушка посмотрела в окно, случайно уронив взгляд на стоявший на столе компьютер. Ее одноклассники то и дело пишут про нее самые ужасные вещи. Всячески обзываются и отпускают гнусные непристойные комментарии по поводу ее полноты. Особенно изгаляются на сей счет Джой Бэлфор и Грег Уотт. И подумать только, что когда-то она считала Грега милым. Однажды она пришла в школу в новой блузке, и он сказал ей, что она хорошо выглядит. Казалось бы, такие банальные слова, а ведь она несколько недель буквально летала на крыльях, то и дело повторяя про себя этот комплимент: «Ты хорошо выглядишь. Ты выглядишь хорошо». Пока наконец эти слова не превратились в какую-то невнятную кашу, как на заезженной пластинке. В любом случае их уже давно вытеснили другие.
Мать всегда говорила, что у нее красивое лицо. «И она права», — решила Далила, вставая с кровати и изучая свои до странности тонкие черты в высоком зеркале. «Тебе и нужно-то сбросить всего фунтов тридцать», — слышала она материнский шепот. «Тридцать фунтов. Тридцать фунтов», — повторяла Далила недоверчивым голосом своей бабушки.
Она прекрасно понимала, что даже эти тридцать фунтов не удовлетворят бабушку Роуз. Она может навсегда отказаться от колы и перестать есть после семи часов вечера, похудеть на тридцать или даже на сорок фунтов — бабушке и этого покажется мало. Далила вспомнила про модные журналы, которые мать читала запоем, как другие читали Библию, про всех этих костлявых девиц с запавшими глазами и раздутыми губами, которыми кишат глянцевые страницы. Они ничем не отличались друг от друга. Неужели бабушка хочет, чтобы она стала одной из этих мумий?
«Это то, чего хочу я», — с грустью призналась самой себе Далила. Выглядеть как все. И быть такой же, как все, стать невидимкой. И она едва не рассмеялась, потому что ее и так никто не замечал, несмотря на ее габариты.
Если бы только можно было хоть с кем-то поделиться своими чувствами. Если бы у нее был хоть один близкий друг. Ей всегда страстно хотелось иметь сестру, несмотря на то, что рассказывала ее мать о собственном детстве, о постоянном соперничестве с сестрами за расположение матери, о том, с каким блеском умела бабушка Роуз их стравливать друг с другом.
— Так что благодари Бога, что ты единственный ребенок в семье, — говорила мать.