Вдруг подул холодный, широкий ветер. Берега куда-то исчезли. Черная холодная вода, по ней — золотые нити травы. Пока еще рядом проходили буи — гулкие железные бочки, прыгающие на тросах. Далеко впереди, на горизонте, широко раскачивался белый высокий столб — выходной буй.
И вот выходной буй уже раскачивается рядом. Нас сразу окатила ледяная с далеко летящими брызгами волна.
Повернувшись, я увидел, что Никита что-то яростно кричит мне, показывая вниз, но слова выгибались, относились ветром.
Я глянул в рубку, снова работал «душ» — брызги воды, поднятые в рубке вращающимся ремнем, сверкали на солнце.
Кивнув Никите, я бросился вниз. Поскользнувшись на мокром дереве, я упал. Стоя на коленях, дотянулся до помпы, нажал рукой завод. Помпа затрещала, я задышал бензиновым дымом. Стоя на четвереньках на скользком деревянном полу, я, задрав голову, посмотрел вверх.
Никита, свесившись, посмотрел вбок, где должна бить струя помпы, и, ощерясь, кивнул мне: «Пошло!»
Я хотел встать, но снова упал на четвереньки. С тоской я услышал уже знакомое мне тяжелое завывание мотора, идущего на волну. По мокрому полу я заскользил к железному трапу, вцепился в него и посмотрел вверх. Никита, насквозь мокрый, в розовой, прилипшей к телу, ставшей прозрачной рубашке, расставив ноги, стоял за штурвалом. Я вылез наверх, хватаясь за леера, встал.
— Освежает! — увидев меня, прокричал Никита.
Я огляделся. Мотор прекрасно стучал, помпа качала. Ликование охватило меня. Я заметил, что и Никита в полном блаженстве, — рот его был приоткрыт, глаза сияли.
— В каюте... посмотри! — сквозь шум прокричал мне Никита.
Я сполз в каюту. Там все было вверх дном: постели наши упали с диванов в проход, графин выскочил из гнезда и катался по полу.
— Крепи по-штормовому! — свесившись вниз, прокричал мне Никита. Я стал запихивать постели под откидные сиденья, потом, допив воду, засунул туда же и графин. Иногда меня бросало, я оказывался на полу или на другом диване. Я быстро посмотрел в окно, оно было закрыто водой, словно мы шли на подводной лодке. Потом я увидел с удивлением, что у окна качается высокий белый выходной буй, — оказывается, мы еще не вышли в озеро.
Я вылез наверх, и Никита, почему-то радостно, показал на раскачивающийся рядом буй.
— Абсолютно не двигаемся! — прокричал он мне в ухо.
Мотор снова изменил тон: мы лезли на очередную гору.
Выходной буй качался рядом с нами, — казалось, можно его достать, только вот не упасть бы в волны. Потом он медленно стал отходить. И вот я обернулся, он прыгал на волнах сзади.
— Дойдем до шхер, — радостно закричал Никита, — а там уж!.. «Портфели форели!», «Сига до фига!» — сам слыхал!
Вокруг были только волны, лишь слева впереди торчал высокий белый цилиндрик.
— Осиновецкий маяк! — прокричал мне Никита. Я кивнул.
Мотор стучал ровно, лишь слегка захлебываясь при входе на волну.
Я вынес наших лещей, сел, свесив ноги с кормы, и стал чистить. Крупная чешуя стреляла далеко, переливаясь на солнце, Никита оглянулся, довольно кивнул.
...Ладога оказалась пустынной. Мы шли весь день и не встретили ни встречных кораблей, ни островов.