Махно резко зашагал по паркету, издавая глухой звук. Он возмутился:
— Мое слово — закон…
— Это всегда так было, — льстиво вторил ему Митька со смиренным видом. — Мы-то все об этом знаем, а он-то, может, не слыхал…
— Не слыхал… — недовольно пробурчал батька.
Махно начал распространяться, что его знает вся Россия. Что все знают: шлепает он, в основном, гнилую петроградскую аристократию, офицерье, чиновников да комиссаров.
Батька вновь остановился у стола, пытаясь унять свою досаду: ему вчера вечером докладывали, что какой-то толстобрюхий богач из Казани пытался бежать из-под стражи, посулив часовому целый пуд золота, если тот доставит его обратно домой, ведь без денег за границей делать нечего. Все золото, что было при нем, отобрали.
«Эх, надо было сразу же его и допросить, — огорченно подумал батька, — выпотрошить его полностью. Смотришь — и обрыбилось бы еще что-нибудь». Но вчера доложили не вовремя, он проводил сладкое единение с баронессой Ланхийской — женой немецкого генерала, которую сняли вместе с прислугой с курьерского поезда, следовавшего Одессу.
Махно завел порядок: ему должны были докладывать в любое время дня и ночи о двух вещах — о надвигающейся опасности и все, что касалось крупного куша золота и драгоценностей. Теперь он жалел, что предпочел наслаждение такому важному делу, как пополнение своей казны. «Сука зеленоглазая, — выругался про себя батька, — никуда бы она, эта прорва, не делась. Вон лежит до сих пор в койке — не сгонишь. Какая-то лахудра ненасытная. Ну, хватит. Пора выметать. Пусть полакомится жеребцами из охраны. Там хлопчики — будь здоров, насытят». Он вспомнил, что некоторые из них страдают венерическими болезнями, и улыбнулся: эта невинность привезет своему муженьку букет больших горячих «приветов» от моих хлопцев.
Стоявший подле него Митька воспринял эту улыбку по-своему и осмелел.
— Этот купец, наверно, пытался смыться, чтоб спасти свое богатство, дабы им не завладели мы. А эта бумага, как я догадываюсь, закодированное местонахождение спрятанных деньжищ. Одним словом, это карта, по которой можно отыскать спрятанные сокровища, подобно тем, какие отыскал граф Монте-Кристо.
— Что-что? — брови батьки недовольно сошлись у переносицы. Он терпеть не мог, когда кто-нибудь перед ним козырял своей ученостью. Это и понятно: с грамотешкой у него было туговато. В другой раз он взорвался бы, но, вспомнив, на какое важное дело хочет послать его, пробурчал: — Насчет этого графа ты своей Тоське расскажешь на сеновале. Понятно?
Сабадырев замер, поняв свою промашку, и тут же, как ефрейтор на строевом плацу перед строгим начальством, энергично ответил:
— Так точно. Понятно.
— Свою ученость употреби для этого дела, соколик, — он постучал костяшками пальцев по бумаге, — чтоб разгадал ее, эту бумагу. Часовой, охранявший купчишку, сказал, что тот говорил ему о плане спрятанных сокровищ. И что этот план находится у него в особняке в Казани. А он, этот план, оказался зашитым в пальто. Это рыж… золото… — Махно старался не употреблять воровские жаргоны (по рекомендации теоретика анархизма Кропоткина), которые он богато унаследовал от Бутырки и от своего близкого окружения. По мнению анархистских идеологов, употребление батькой воровских жаргонов дискредитировало бы их движение; организацию анархистов воспринимали бы в таком случае как банду уголовников. — …находится, видимо, в Казани. Полагаю, что этот купчишка не зря буйствовал: рыл землю как дикий кабан, которому дубиной заехали по пятачку. Если бы за этой бумагой, — Махно потряс ею в воздухе, — ничего не было, купчишка обязательно бы ткнул ею в морду охраннику, как вкусной приманкой.
— Недаром он зашил эти бумаги в пальто, а часовому сказал, что план — у него дома, — вставил Митька, преданно глядя на батьку. — Да еще предлагал кучу золота. Конечно, за этой бумагой-планом кроется нечто большое, серьезное…
Махно подошел к двери и прислушался к тому, что происходит в коридоре (была у него такая привычка). Потом вернулся к столу.
— Обрати, Митька, внимание. Купчишка сказал часовому, что ему нужен помощник, чтобы изъять ценности, а не отыскать. Значит, он точно знал, где находятся ценности.
— Возможно, речь, батя, идет о его собственных ценностях… — робко подал голос Митька.
Махно отрицательно покачал головой.
— Бумага желтая-прежелтая, на которой изображены какие-то знаки, цифры. Этой бумаге не иначе сотня лет. И все написанное и начерченное тоже очень давнишнее. Вишь, — пододвинул к нему бумагу Махно, — тут и дураку ясно, что ее нарисовали во времена царя Гороха.
— Да, бумага и рисунки с длинной седой бородой, — вторил ему Сабадырев. — Откуда следует: здесь засекречены не богатства купца Апанаева, а какие-то другие.
— Возможно, этот купчишка и разбогател, пуская потихоньку в оборот эти ценности. А?