Меня приподняло с лавки — за плечи, за шею, за спину — резко, до хруста в позвоночнике; бокалы, бутылка, тарелки, миски на столе заплясали, и только солонка стояла, как приклеенная; потом неведомая сила перестала действовать, и я рухнул на сиденье. Потом…
Изба снова качнулась. И замерла.
И как-то само собой стало ясно, что всё кончилось. Всё стало ещё неподвижнее, чем прежде.
Лайки неуверенно гавкнули ещё по разу и замолчали.
Не отрывая взгляда от солонки, Веник взял бутылку одной рукой, другой крепко прижал бокал, налил, выпил, потом так же налил мне и подвинул — пей.
Я отхлебнул. Коньяк стал горький, как хина. Через силу пропихнув его в желудок, я поставил бокал на стол и стал ждать.
— Так взаболь и живём-ка, — сказал Веник невнятно. Потом он провёл рукой по губам. На руке осталась кровь. — Язык прокусил, ёба. Ты-то ничо так?
— Да вроде бы… — я мысленно ощупал себя. Ныла прооперированная нога — как до операции она ныла на мороз. А так… ничо так. — Сойдёт. И… э-э…
— Не знаю, — сказал Веник. — Вот, быват. А чо быват… Яша придёт, он тебе всё изложит. Яша, он голова, да.
— Думаешь, придёт?
— А куды он денется. Тут одна дорога-то. Мимо не пробежит… Кашку позобаем?
— Попозже. Что-то мутит.
— Это мы щас поправим…
И мы поправили. Мутить перестало.
Прошло часа два.
А потом моя «Турайя» проснулась и сыграла: «Yo Way Yo Home Va Ya Ray. Yo Way Rah, jerhume Brunnen-G!»
— Опа, — сказал Веник. — Это чо, труба, чо ли?
— Труба, — сказал я. — Похоже, во всех смыслах…
Шеф по обыкновению не транжирил бюджет на спутниковые переговоры, а слал суровые эсэмэски.
— Не знал, что у нас тутока вышки понаставили, — сказал Веник. — Небось старатели, чо?
— Это со спутника, — сказал я, выводя сообщение. — Это, сцуко, без вышек. Везде достанет, кроме полюса…
«_Srotchno_ vozvracshaysya. 12++++. Luboy transp»