Последняя встреча с Пятым перед отлетом в Рим была оговорена на полдень завтра в офисе его фирмы. Роду следовало получить последние инструкции и передать важные материалы, неожиданно врученные ему Сорок четвертым. Следовало также проверить, все ли чисто в лаборатории, не оставлено ли там чего ненужного, и собрать в дорогу чемодан.
В девять тридцать вечера Мишель, предварительно проехав на машине мимо своего дома, позвонил по телефону хозяйке, и, как ему показалось, в ее ответах и ее голосе чего-либо настораживающего не заметил. В лаборатории Род ничего предосудительного тоже не обнаружил, аккуратно запер ее, быстро уложил необходимое в чемодан и, вручив старушке хозяйке деньги за два месяца вперед, сообщил ей, что с семьей летит в Италию. Мишель уже присел на диван и мысленно просчитал до тринадцати — это было давней привычкой и вроде бы приносило удачу, — когда раздался телефонный звонок. Первым порывом было не отвечать. Однако долг, закон профессии обязывал. И как только Мишель снял трубку, еще не успев ответить, услышал надрывистый, свистящий голос заместителя Пятого.
— Мишель? — И, убедившись, что его слушает именно тот, кто ему нужен, почти закричал: — Немедленно выйди к подъезду? Сделай так, чтобы старуха меня не видела! Я из автомата на углу. Скорее?
Услышав гудки, Мишель заторопился, открыл парадную дверь и… заместитель Пятого, весь измазанный кровью, буквально свалился Роду на руки. Мишель вволок его в дом, тихо закрыл дверь, поднял его на руки и поспешил по лестнице на второй этаж. В гостиной своей квартиры, сдернув скатерть со стола и бросив ее на диван, Мишель уложил корчившегося от боли раненого коллегу и спросил:
— Что стряслось? Где машина? Пятый в деле?
— Нет, ждет звонка. Машину, всю в кровищи, простреленные окна и кузов, бросил на площади Морелия. Не ходи! Там компромата нет. Погорел! Как швед под Полтавой! — заместитель Пятого говорил с трудом, у него были пробиты левая рука — она висела как плеть, и легкое — оно свистело. — Сын меня ждет в Москве! А как выжить?
Мишель сорвался с места, принес два махровых полотенца, туго обтянул ими грудь раненого, сорвал с себя галстук, смастерил перевязь, заложил простреленную руку в нее, нашел бинт и туго перевязал бицепс.
— Коньяк есть? Стакан! — попросил заместитель резидента и, пока Мишель наливал, с трудом продолжал: — Это конец! Даже если выдюжу. Провал! Вербовал генерала. Мексиканец шел с охотой, деньги взял, а как дело дошло до подписки, заартачился, стал грозить полицией, — тремя глотками опорожнил стакан, застонал. — Схватился, понимаешь, за пистолет. Я выбил, и, кажется, зубы тоже. Выскочил во двор, но его адъютанты… В руку сразу, а в грудь уже по дороге. Чудом оторвался. Помог Испанец на «скорой»… — закашлялся кровью, побледнел и потерял сознание.
Ситуация сложилась — в Академии не придумаешь! Следовало принимать решение и меры, немедленно уходить. «И ведь Пятому сейчас звонить нельзя! Я абсолютно не знаю деталей. Все самому: и решать и делать. Скорей! Думай! Работай головой! Скорее! Но что? Спокойно, майор Серко. Ты же никогда не думал, что разведчик — это диппаспорт. Латышу? Нет, не дело. Нельзя. Опасно и неграмотно. К Кристине в пустой дом? Там… там… А нет, еще лучше, ну конечно Же лучше в дом к дипломату! Решаю! Промедление — тут и мне конец!»
Мишель отнес чемодан в «шевроле», мокрой тряпкой со специальным раствором вытер капли крови на полу холла и лестнице. Все документы были при нем. Поднялся, достал из домашней аптечки нашатырный спирт, с его помощью кое-как сумел раненого привести в чувство. Кровь теперь проступала на полотенце и повязке, но не сочилась. Они осторожно сошли в машину. Мишель вернулся, чтобы убрать скатерть с дивана, запереть квартиру, и, к счастью, только тут хозяйка вышла в холл проводить квартиранта.
Из ближайшего автомата, почти у самого дома Сорок четвертого — «хвоста» за «шевроле» не было — Мишель позвонил и попросил Кристину, обязательно вместе с мужем, срочно выйти на угол.
— Друзья, — без предисловий начал Мишель, — случилась беда! Нужна ваша помощь. За мной нет слежки. Концы оборваны! Однако… Сейчас в моей машине наш друг. Он тяжело ранен. Его надо укрыть до завтрашнего утра, оказать ему, только без посторонних, посильное облегчение. Ну?
— А что «ну»? — спросил подполковник, у которого заблестели глаза, а Мишель видел, как побледнело лицо Кристины.» — Идем к машине! Кристи, домработница? Где она сейчас?
Кристина поняла, взяла мужа под ручку, зашагала.
— В это время она давно спит в своей мансарде.
— Ладно, как быть с ней, еще подумаем!
Когда они подошли к машине, заместитель Пятого вновь потерял сознание: голова его дергалась взад-вперед, глаза закрывались.
— Кристи, поспеши, пожалуйста, открыть ворота, продвинь мою машину чуть вперед. Ключи в замке зажигания, — произнес Уикли, рывком открыл дверцу и принялся прощупывать пульс раненого. Через несколько секунд бодро сказал: — Хорошо! С час наверняка продержится. Потерял много крови. Я успею привезти, что надо. Ты, Мишель, останешься?
— Нет! Еще многое надо сделать. Завтра в шесть вечера улетаю. В девять утра — если буду опаздывать, позвоню, — вон на том углу, через квартал, встретимся. Его завтра заберут!
— Не волнуйся! Я рано утром домработнице дам задание на весь день. Давай ключи, я лучше заведу машину во двор. И спасибо за доверие! Кристина мне вернула жизнь!
Отъехав от дома, где жил Сорок четвертый, Мишель поколесил по городу, еще раз убедился, что чист, и только тогда направился в Поланко, к небольшому особнячку, что находился за Парком Америки, по авениде Горация. Была полночь, звездная, южная, томная, располагающая к любви, но вместо этого он ощущал во всем теле нервную дрожь. В окнах особняка Пятого горел свет, он горел, как показалось Тридцать седьмому, мирно, по-домашнему, и кругом все было тихо. Мишель оставил машину на углу улиц Мольера и Масарика и походкой подвыпившего человека прошелся раз-другой мимо особняка. Ничего не настораживало. И все же Мишель не решался звонить, а стал ждать, пока не погаснет в окнах свет. Мысли, взбудораженные, роем пьянили разум. «Провал… Но отчего? Поспешность? Переоценка сил? Но он мудр, опытен. Многое знал и умел. Что же толкнуло к вербовке наскоком? И почему люди идут на вербовку? Деньги — важно, но не главное. Многие даже и не требуют их. Образ мыслей — самый сильный мотив, идеология! Несогласие с тем, что окружает, неприязнь к правительству, ненависть к прямому начальнику, к несправедливости. Это наиболее взрывной движущий импульс. Почему Нуриев бежал на Запад? Главный балетмейстер театра Константин Сергеев видел в нем грозного соперника, зажимал его, не перенес блестящего успеха юного танцовщика в Париже и сделал так, что люди Второго главного, когда вся труппа должна была лететь в Лондон, пытались впихнуть Нуриева в самолет Аэрофлота. Кто обязан нести ответ? Мексиканский генерал был в полном порядке».
Мысли унеслись в Москву, в Академию. «Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби» — напомнил однажды старший преподаватель полковник Бубнов Петру и его другу Родиону завет из Евангелия от Матфея. Как далеко сейчас Бубнов. А его ученики не проявили сегодня мудрости и оказались на грани провала.