— Ну, это вы, уважаемая мамаша, преувеличиваете, — нахмурил кавказские брови инструктор, поскольку и сам имел от Копытько подношения в виде заграничных галстуков и даже остромодного черного батника. — За Эльвиру я не беспокоюсь. За нее есть кому заступиться, если что… У вас же в семье, как я понимаю, с мужским влиянием напряженка. Нет, я обидеть не хочу, я на себе испытал эффективность мужского воспитания, в смысле этого дела… — Он сделал вполне определенный жест, означавший порку ремнем по мягкому месту.
Клавдия тихо заплакала, комкая платочек. Обидно — Элкин отец целый год к ней тайком ходил, подарки носил: мыло в заграничных коробочках, индийскую шелковую шаль… И были, конечно, виды увести мужика от жены, щеголявшей в импорте и говорившей таким зычным и темпераментным пугачевским голосом, что за три квартала было слышно. А кем была эта разъезжающая на «Волге» супруга завбазой? Непутевой троечницей, обжорой в прыщах — вместе ведь учились. И вот как удачно пристроилась. Все устроились, только Клавдия такая невезучая. Мать — зануда невозможная, кто с такой тещей уживется, ангел и то бы не выдержал. Иринку запилила: не то надела, не так сказала, поздно пришла, рано ушла… Вот девчонка из дома-то и бежит. От рук отбилась, комсомольского вожака позорит.
— Я обязательно приму меры, непременно приму… — пообещала Клавдия, преданно глядя из-под густых бирюзовых теней. — Только и вы того… за девочкой присмотрите. Как старший товарищ, как идеологический вождь… — Она запнулась, виновато глянув на висевший над столом портрет Горбачева. Этот новый глава государства, став президентом, затеял какую-то перестройку. Так, может, он и не вождь, а вождь теперь название ругательное? Но комсомольский товарищ на вождя не обиделся.
— Присмотрю. Работа у нас такая. Забота, надо сказать, большая.
Он цыкнул зубом и хищно блеснул смоляным глазом. Недаром Ирка говорила, что инструктор к ней неравнодушен, оттого и пристает с воспитанием. Ничего себе знак внимания — комсомольского билета лишить хочет. А девчонке в техникум поступать. Клавдия изобразила улыбку — профессиональную, расцветавшую на лице одновременно с занесенным над филейной частью пациента шприцем: «Уколю чуток в мягонькое, и не заметите…»
— Товарищ инструктор, вы же человек ответственный, понимающий, нельзя перед самым выпускным девчонке характеристику губить. Пойдите навстречу матери-одиночке… Давайте вместе, с двух сторон нажмем… я и вы — крепкой мужской рукой, так сказать…
И опять получилось неловко про мужскую руку, вроде с намеком. Плохой день, недаром последние колготки от ничего поехали, не рвущиеся, с лайкрой. Отдыхающая за уколы презентовала.
Прощаясь с Клавдией, комсомольский вожак из-за стола не вышел. Сидя пожал протянутую ею руку. Интересная рука, пухлая, важная. И физиономия какая-то хитроватая, не идеологическая вовсе… Да что за него — не замуж ведь.
В то самое время, как решали старшие давить и исправлять, формировать то есть ее индивидуальность согласно нормам социалистической морали, неслась Ирка — такая, как есть, не сдавленная и не правленная, над цветущим лугом, и в лицо ей бил ветер. Трепал волосы, обжигал щеки, обдавал травяным полынным духом. Гнедая кобылка Баранка — немолодая, но с интересным прошлым, возившая ныне телегу с бидонами совхозного молока, вспомнила молодость, круг ипподрома, орущую толпу на трибунах и неуемную прыть в тонких резвых ногах. Тогда еще ее звали Баронессой. Алексеич, прадед Татки Кедрач, школьной подруги Ирины, служил у самого Котовского. С тех пор не мог без лошадей, пусть и осталась последняя радость — возить молоко по пыльным ухабистым проселкам.
Утро было майское, вовсю благоухающее, цветущее. Округлые взгорки над побережьем казались мягкими и упругими от свежей еще, едва начавшей большую жизнь зелени. В такое времечко только и навещать больную подругу, а не протирать юбку за школьной партой.
Пышнотелая Татка кутала горло в облезлый пуховый платок и говорила по-боцмански сипло. Она обожала маяться ангинами, особенно если болеть отпускали в селение к деду — поближе к молоку и горному воздуху. Здесь она валялась целыми днями на продавленном топчане перед теликом, бравшим даже Турцию, жарила в оздоровительных целях оладушки или пышки, коих постоянно имела при себе полную миску, макая каждую в сметанную плошку.
В тот день, накануне выпускного экзамена, Ира с сумкой учебных пособий и билетов прибыла навестить болящую. Сумка осталась валяться под лавкой, Татка жевала горячие еще пышки, дед сквозь слезу умиления следил за своей разрезвившейся старушкой Баранкой, а из «мага», стоящего на бревне, разливался божественный голос недавно блеснувшего на конкурсе в Юрмале Романа Тимирова, который пел о чем-то совершенно невозможном и абсолютно необходимом для каждой женской души.
Татка ревнивым взглядом провожала гарцующую подругу, с завистью дурнушки отмечая ладную посадку наездницы, разгоряченный жар щек и тот непонятный «флюид», что приковывал глаз к каждому ее движению. Голубенькая косынка, узлом стягивавшая волосы, линялые индийские джинсы — все это ужасно шло Ирке, и даже шелк моря далеко внизу, казалось, лоснился ради нее. И как это все у нее выходило: плясать, скакать, плавать — без всякого напряга, с лету…
— Тань, поставь еще «Миледи», — крикнула, пролетая совсем рядом, всадница. Ее поддержала коротким ржанием Баранка, обдав горячим дыханием шарахнувшуюся с Лавки Татку.
— Задолбала своим Тимировым. Думаешь, он для тебя специально песню сочинил: «Миледи — моя судьба»? Размечталась. А жюри в Юрмале, имея в виду тебя, конечно, сделало его лауреатом!
Танька переставила кассету, и снова понеслась в синеву простенькая, но столь необходимая сердцу Миледи сказочка.
— Клевый парень. Он будет самым лучшим! — кричала Ирка в небесную синь. — Будет, непременно будет!
— И ты — рядышком, — язвила Татка, как ни странно, к полному своему отвращению верившая, что да, так и будет: станет Ирка «звездющей звездой». — Ир, вот ты со всех сторон везучая, а у меня 85 кг и гланды хронические. Отец как поддаст, фингалов навешает, и перспектива совсем веселенькая: по материнским стопам — наследственная посудомойка. Хорошо, если в санатории, можно приличными продуктами разжиться, а если в городской столовке?
Спрыгнув на траву и передав деду фыркающую Баранку, Ирка потянулась, разминая спину, схватила пышку:
— Меня не Тимиров, меня медтехникум ждет. Маман специально на этот случай знакомства завела из отдыхающих. Научусь клизмы ставить — полные штаны радости.
— Ты чё? Медработник — это звучит гордо.
— На фига мне оно сдалось, такое счастье. Вот только недавно, как Тимирова услышала, поняла, что мне надо. Больше всего на свете! Я знаешь что хочу? — Она развернулась к морю и протянула руки, посвящая его в свои мечты: — Я хочу… на сцену хочу или в кино… Чтобы цветы, поклонники, гастроли и афиши, вот такущие — на каждом заборе. И чтобы прожить разные жизни, совсем разные, любить, мучиться, страдать, умирать от яда, как Джульетта, или быть задушенной на кружевных простынях… вот так… — Она упала на траву, безжизненно разметав руки.