Но Павка стоял перед ней, и синие жилы на его шее все еще были напряжены. Он тянул Надю за рукав, и она, сама не зная как, впервые не спросясь у матери, торопливо зашагала с мальчиком через пыльную улицу в таинственный дом.
Мудрые люди говорят: ищите во всем простых причин. И тайна курцевского дома объяснялась тоже просто: здесь жили люди, которые ненавидели друг друга, и было странно, что ласточки — эти вестники благополучия — свили под кровлей такого дома свое гнездо.
Господин Курц получил от купца Синюшкина несколько миллионов и в придачу грузную и больную жену. Он ненавидел ее и надеялся, что грудная жаба не задержит фрау на земле. Он надеялся на жабу и ненавидел жену: по завещанию все миллионное состояние, оставшееся после купца Синюшкина, в случае смерти фрау переходило к господину Курцу. Несмотря на тщедушную внешность, это был стойкий человек, который упорно шел к своей цели. И цель эта была — деньги! Вся жизнь его была посвящена накоплению денег. Он, как полководец, сражался со своими конкурентами. Жил для денег. Женился ради денег. И готов был ради денег умереть. Его родители, которых он оставил далеко на Фридрихштрассе в Берлине, тоже всеми средствами умножали капитал.
Однако годы шли... Фрау толстела и задыхалась, но не умирала. А между тем сам господин Курц заболел. И хотя врачи скрывали от него болезнь, но он ясно видел следы ее страшного разрушения. Он отворачивался от зеркала, когда бойки помогали ему надевать чистое белье. Накрахмаленные манишки становились все свободнее, худые, в веснушках, руки, словно плети, болтались в рукавах, а под глазами расплывалась зловещая синева.
Фрау видела, что с каждым днем уходят силы господина Курца. Она тоже ненавидела мужа и ждала его смерти. Так жила толстая фрау и тощий господин Курц, почти не встречаясь друг с другом. И каждый, ложась на ночь в постель, надеялся, что, быть может, в эту ночь смерть унесет его врага. Вот так изо дня в день, из года в год они жили среди мрамора, золота и парчи.
Высокая, грузная, с седеющими еще пышными черными волосами, небрежно заколотыми резной черепаховой гребенкой, в черном стеклярусовом платье с кофтой навыпуск, фрау целыми днями сидела у окна в синем сафьяновом кресле и тянула китайскую трубку. Ее левая нога всегда лежала на высоком, кованном серебром сундуке, где хранились самородки и бриллианты.
Фрау прижила с немцем четырех детей, но никто не мог бы заставить ее сесть за один стол с проклятым немчурой. И в громадной мрачной столовой, где господин Курц обедал неизменно в двенадцать часов дня, смешливые китайские мальчики — бои, подававшие немцу спаржу, устриц и белое вино, никогда не видели хозяйку. Ей в комнату с крашеными полами русская девушка Лина приносила чай — сливанчик по-сибирски, горячие пироги с рисом и кетой, а в пост — румяные шаньги с черемухой и оладьи с миндальным молоком.
Агафья Амплеевна была настоящая русская купчиха и уж никак не походила на немку. Свою ненависть к мужу фрау или, как ее просто называли в городке, Курчиха перенесла и на детей. Она с недоумением смотрела на их плоские веснушчатые лица и плоские, как у отца, фигурки и никак не могла понять, что это именно она своей могучей грудью выкормила таких плюгавых, таких никудышных детей.
Только один четырехлетний Филька с толстыми, как у матери, щеками, пользовался ее любовью. Старшего же, Павку, среднего, Гемку, и дочь Маню она ежедневно била своей свинцовой тростью, и дети с самых ранних лет заикались и не могли говорить. Они дразнили друг друга, озлоблялись и заикались от этого еще сильней. Павка и Гемка в школе не учились, да и домашний учитель с трудом согласился обучать этих несчастных заик! Если б кто-нибудь мог посмотреть, как они в ссоре, наклонив голову и скривив рот, со страшной на лице гримасой пытались друг друга обругать! У них вздувались на шее жилы, наливались кровью глаза, и, когда наконец, задыхаясь, им удавалось произнести злополучное слово, они были уже не в силах вспомнить, из-за чего начался спор.
Но больше всего доставалось Мане. Ее била мать, ее били братья и даже вертлявые бойки, косы которых то и дело мелькали в доме и во дворе. И Маня все свои обиды вымещала на Фильке. Заманит его конфеткой куда-нибудь в уголок и злобно щиплет, все время приговаривая: «Мольчи, мольчи, Филька», — будто успокаивает его. На крик Фильки выбегали из дома бойки, и Маню опять били.
И все же в те редкие дни, когда узорные ворота курцевского дома раскрывались и на щегольской лакированной «американке», запряженной осликом, выезжала Маня, сердца многих детей из городка сжимала тайная зависть и печаль.
Если бы Надя увидела курцевский сад, когда у нее еще не было обезьянки, она, конечно, была бы очарована его красотой.
В громадных зеленых кадушках в саду, защищенном раздвижными стенами и крышей из венецианского стекла, будто в ледяном доме, зрели благовонные померанцы, лимоны и папельмусы. Нежные мимозы вздрагивали и свертывали перистые листья всякий раз, когда садовник громко чихал или ронял около них на землю тяжелые ножницы. А Надя, которая за всю свою, правда, еще недолгую жизнь не видела не только яблока на ветке, но даже и на дубе желудей, рассеянно смотрела на черно-сизые сливы, на матовой кожице которых блестели капельки росы.
Сейчас, чувствуя у себя на руках тепленькое тельце прижимавшегося к ней зверька, Надя не удивлялась ничему. Она просто позабыла и про Павкину тайну с флагами, и про весь этот таинственный дом и шла, как равная, по саду, не обращая внимания на то, что Томми — так звали обезьянку — схватила мимоходом сливу и наклонила ветку померанцевого деревца.
В конце сада блестел пруд, и на нем на утреннем солнце розовел «Золотой Василек».
Павка важно шагал к своему кораблю, стараясь умерить семенящий шаг, а с «Василька» неслись отчаянные крики: это Гемка, старший помощник, хлестал веником Маню за то, что она бросила вахту, увидав девочку с обезьянкой.
С этих пор каждый день Надя приходила играть на «Золотой Василек». Она была назначена впередсмотрящим и должна была предупреждать корабль обо всех опасностях, которые встречались на его пути.
Павкин корабль вскоре перестал считаться пиратским судном. Это был теперь пароход, который возил пассажиров и почту в гавани Южной Америки и плавал по реке Амазонке.
Павка изображал из себя опытного капитана. Он сосредоточенно думал о том, что если солнце посылает свои лучи на Северное полушарие, то вся система ветров передвигается на север. Он вычитал в книге, что это бывает в месяцы с июня по сентябрь, когда на Нижней Амазонке выпадает меньше всего дождей, а на Мадейре дует северо-восточный ветер. Павка воображал, что он сейчас спускается вниз по этой реке, и очень дорожил таким ветром.
Сам Павка превосходно знал все пароходные компании, которые поддерживали сообщения с гаванями Колумбии и Венесуэлы. Но так как ему понадобилось бы много времени, чтобы произнести вслух их названия, то он уже на второй день игры принес впередсмотрящему свой письменный приказ. Вот что в нем было написано:
«В пароходном сообщении с гаванями Колумбии и Венесуэлы участвует Вест-Индский отдел Гамбурго-Американской линии. Ее пароходы заходят в Ла-Гваира, Пуэрто-о-Кабельо и Колон. Большие пассажирские пароходы французских компаний поддерживают сообщение между этими гаванями и еще заходят в Бордо, Гавр и Марсель.
На обратном пути из Плимута в гавани Колумбии заходят почтовые и грузовые пароходы английской компании из Ливерпуля и голландские быстроходные пароходы.