Черные танки с белыми крестами на башнях один за другим осторожно выползали на площадь. Сопровождавшие их пехотинцы столь же настороженно посматривали как по сторонам, так и себе под ноги. В этих развалинах сам дьявол ногу сломит. На этот раз не испанские или британские легионеры, а отборные сливки германского вермахта. Судя по всему, уже успевшие одержать немало побед на этой войне. Уткнувшийся в бинокль комиссар Белуши отчетливо видел, что добрая половина немецких гренадеров вооружена трофейными албанскими автоматами и карабинами. "Прямо как американцы во Вьетнаме", — некстати вспомнил комиссар. Репродуктор, установленный на головном танке, продолжал негромко проигрывать всю ту же заезженную пластинку — "Нет страны сильнее Турции, нет воина сильнее Скандербега…" Шедший впереди унтер-офицер внезапно остановился, вскинул трофейный АК-47 и прицелился. Ему показалось какое-то движение среди живописных руин, окружавших площадь… нет, похоже, что действительно показалось.
Показалось, потому что противник затаился совсем в другом месте.
— Целься в хвостовой, — прошептал комиссар.
— Сам знаю, не дурак, — огрызнулся Франсуа. Никакой дисциплины, никакого почтения к званиям и авторитетам. Типичный анархист. Но француз был лучшим в отряде стрелком из РПГ, поэтому ему прощалось многое. Франсуа задержал дыхание и нажал на спусковой крючок. Выстрел — короткий полет — и прямое попадание! Советский РПГ создавался для борьбы с куда более серьезными танками, поэтому немецкий "панцер-2" оказался для него легкой добычей. Пробило чуть ли не навылет. Из танка повалил дым и один чудом уцелевший танкист.
— Перезаряжай! — радостно завопил комиссар, и на этот раз Франсуа не стал спорить. И сделал он это так быстро, что немцы даже не успели опомниться. Увы, и еще раз увы — на сей раз анархист промахнулся. Снаряд только царапнул по башне головного "панцера" и взорвался в груде битого камня на той стороне площади. Даже репродуктор не задел — "Солдаты и командиры Албанской армии!.." Самое время для очередного "увы" — это был последний снаряд к РПГ, поэтому француз с сожалением отбросил бесполезную трубу в сторону и схватился за автомат. Пули с двух сторон засвистели почти одновременно. Унтер с трофейным автоматом упал первым — в него целились одновременно три интербригадовца.
— Меняем позицию! — прокричал комиссар, едва отгремели первые залпы и опустели первые магазины. Потому что к этому времени башни как минимум двух немецких танков развернулись в их сторону и открыли огонь. К счастью, это были всего лишь малокалиберные автоматические пушки. Безусловно смертельные для людей, но не всемогущие в свежих римских развалинах. От них можно было найти защиту.
— Не позволяйте им уйти! — завопил офицер, затаившийся где-то в хвосте немецкой колонны. Панцергренадеры послушно запрыгали по камням и попали под огонь ручного пулемета, которым управлял Николай. Несколько солдат остались лежать на битом кирпиче, остальные поспешили отступить и укрылись за уцелевшими танками. Теперь пришла очередь интербригадовцев перейти в наступление. Военное искусство заключалось в том, чтобы подобраться поближе, оставаясь в мертвой зоне огня немецких танков, а потом забросать немецкую колонну гранатами. Первый бросок прошел более-менее успешно, но тут на площадь вырвались еще две германские машины — на сей раз не танки, а полугусеничные бронетранспортеры. Водитель головного БТР был совсем безбашеный, потому что даже не собирался тормозить. Машина на полной скорости взлетела на ближайший холм из битого камня и кирпича. Гренадеры, сидевшие в кузове, оказались на высоте во всех смыслах этого слова и принялись поливать албано-коммунистов длинными очередями. Белуши видел, как упал Джузеппе, сраженный многочисленными выстрелами; как погибли Альберт и Франсуа. Он не знал, что случилось с Николаем и Джеймсом, но у комиссара не было времени размышлять о судьбе товарищей, потому что пришла его очередь. Немецкая пуля пробила ногу выше колена, и Белуши упал на разбитый асфальт тротуара с высоты примерно второго этажа. Вот и все, подумал он. Судя по голосам и топоту ног, враги были где-то совсем рядом. Ходили слухи, что немцы охотно берут албанцев в плен — потому что хотят разобраться, откуда на белый свет явилась столь могущественная красная Албания — но комиссар сдаваться в плен не собирался. Автомат потерялся где-то наверху, поэтому Белуши потянулся за пистолетом. Едва он расстегнул кобуру, как за спиной послышался лязг гусениц. Обошли с двух сторон?
Нет, понял комиссар, перекатившись на другой бок. Этот огромный танк с красной звездой на башне — это не фашисты. Это албанский Т-59! Чудом уцелевший после фашистских бомбардировок, затаившийся где-то в развалинах и дождавшийся удобного момента!
Первый же выстрел превратил головной панцер в груду пылающего металлолома. Вместе с репродуктором — наконец-то эта сука заткнулась! Следовавший за ним германский танк резко сдал назад, одновременно открывая огонь из бортовой пушки. Все равно что слону дробина — комиссар ясно видел, как 20-миллиметровые снаряды высекают искры из албанской брони, на большее они способны не были. Второй выстрел албанского танка — и вторая цель уничтожена.
— Ага! — радостно закричал Белуши. — Нет страны сильнее Турции! Jetoni Shqipеrinе! Албания стронг!!!
Вслед за пушкой загрохотал установленный на танке крупнокалиберный пулемет. С того места, где он лежал, комиссар не мог видеть стрелка, но видел результаты его работы. Тяжелые пули дырявили панцергренадеров, отрывали им руки, ноги, головы и вообще разрывали на куски. Еще один выстрел албанской пушки — и немецкий БТР, пытавшийся незаметно ускользнуть с поля боя, опрокинулся на бок в облаке пыли, дыма и пламени.
— Не пройдут! — вне себя от восторга кричал комиссар. — Не пройдут! Не пройдут!!!
Умом он понимал, что так не может продолжаться до бесконечности, но сердце подсказывало другое. Сердце отказывалось верить в поражение, даже когда вокруг него стали рваться то ли авиабомбы, то ли снаряды дальнобойной артиллерии — а скорей всего, и те, и другие вместе. Обезумевший от ужаса командир панцергренадеров одновременно вызвал на себя батарейный огонь и авиаудар. Только бы проклятый албанский танк заткнулся. Комиссару не довелось это увидеть — очередной германский снаряд, разорвавшийся неподалеку, накрыл его ударной волной и милостиво лишил сознания. На какое-то время.
Белуши очнулся неизвестно сколько часов спустя от того, что кто-то довольно грубо хлестал его по щекам. Комиссар открыл глаза и добросовестно простонал. К немалому своему удивлению, он сразу узнал стоявшего над ним солдата в фельдграу. Это был тот самый немецкий унтер, шедший в голове колонны с трофейным АК-47. Как ему удалось уцелеть?! Нет, не может быть. Да и с чего он взял, что это тот же самый фашист? Он же смотрел на него всего несколько секунд. Просто похож. Все они на одно лицо…
— Этот еще жив! — тем временем крикнул немец, повернувшись к кому-то у себя за спиной. — Тащите носилки!
— Какие еще носилки?! — прозвучало в ответ. — Добей эту красную сволочь!
— Ты болван, Фридрих! — рявкнул унтер. — У нас приказ! Брать пленных при любой возможности! А если он окажется важной шишкой — еще и отпуск за него получим! Тащи носилки! Бегом!!!
Комиссар Белуши тем временем осмотрелся по сторонам. Обгоревший корпус Т-59 возвышался справа от него. Все-таки попали… Больше вокруг ничего интересного не было. Все тот же битый камень с кирпичом, слегка перемешанный. Было неудобно лежать — что твердое упиралось в поясницу — и комиссар понял, что все еще лежит на своем пистолете. Правая рука была в очень плохом состоянии — то ли сломана, то ли вообще оторвана, комиссар так и не понял, но с левой все было в порядке. Белуши дождался, пока сразу четыре немца приподнимут его, чтобы положить на носилки и вцепился в рукоятку старого доброго ТТ. Он даже не стал произносить традиционную драматическую фразу, типа "Хрен тебе, а не отпуск" или, например, "Отпуск проведешь в преисподней, там тепло". Просто молча выстрелил в ближайшего гренадера. И так несколько раз подряд.
12 августа в Рим прибыл великий фюрер Адольф Гитлер собственной персоной, сопровождаемый Бенито Муссолини, лицо которого напоминало пресловутую морду побитой собаки. Сопровождаемые ордой телохранителей и толпой иностранных журналистов, великие вожди несколько часов бродили по усмиренному городу. Журналисты непрерывно щелкали затворами фотоаппаратов и жужжали кинокамерами.
— Снимайте, снимайте, синьоры и синьорины, — едва не плакал Муссолини. — Это должен увидеть весь мир! Вы только посмотрите, что они сделали с моей несчастной столицей! О, мой бедный Рим! Готы Алариха не решились на подобное, вандалы и само время пощадили его, но не эти варвары! Эти омерзительные ублюдки…
— Да-да, — поспешно подхватил Гитлер, прежде чем Муссолини скажет что-нибудь такое, о чем ему придется пожалеть, — эти албанские недочеловеки, эти проклятые большевики! Весь мир должен увидеть ужасы и преступления коммунизма! О, как дорого они заплатят за это! Вы только подумайте, господа, если так они поступили с Римом — то что они сделают с вашими столицами?! Только великая и сильная Германия может защитить Европу от большевизма, поэтому вся Европа — весь мир! — должны поддержать Герма…
И на этот самом месте, вопреки всем правилам грамматики, фюрер завершил свою внеочередную пафосную речь, потому что пуля попала ему прямо в голову. Это было настолько невероятно, что даже окружавшие Гитлера телохранители, в том числе бывалые и опытные бойцы СС, на несколько мгновений превратились в потрясенные соляные столбы. Тем временем прозвучал второй выстрел — на первый взгляд, не менее удачный — потому что Бенито Муссолини с протяжным стоном схватился за голову и осел на землю. Этот выстрел и вывел телохранителей из состояния шока.