Всего за 149 руб. Купить полную версию
На рубеже XX–XXI вв. запрос на «возвращение государства» был массовым, причем во многом он был связан с тем, что дальнейшая экспансия неформальных институтов и отношений из механизма редукции неопределенности могла трансформироваться в источник генерации новых социальных рисков. И напротив, сверхвостребованной оказалась способность стоящего во главе иерархии власти политического лидера управлять неопределенностью и рисками, даже если это управление осуществляется на основе комбинированного использования формальных и неформальных институтов. В этом смысле стремление к «возврату государства» означало, что в одной точке начинают сходиться массовые ожидания, интересы значительной части политических акторов и опасения мощных групп влияния. По сути дела это был запрос на системную стабилизацию, на установление в целом понятных и приемлемых «правил игры», причем в компромиссном варианте, исключающем как передел собственности, так и «приватизацию» государства отдельными сетевыми структурами. Решение этой задачи стало одним из важнейших направлений политики Владимира Путина в период его первого президентства. Именно в этом контексте следует рассматривать и борьбу Путина с такими знаковыми фигурами, как Б. Березовский, В. Гусинский и М. Ходорковский.
Провозглашение Путиным курса на «равноудаление» олигархов означало, что в связке «власть–собственность» доминирующей остается именно власть. Причем решительные действия Владимира Путина по ограничению влияния крупного бизнеса и его отдельных представителей на структуры власти поначалу осуществлялись с привлечением меньшего объема политических ресурсов, чем можно было предполагать в момент его вступления в должность президента России. Первыми из «равноудаленных» оказались Владимир Гусинский, сделавший ошибочную ставку на успех тандема Примаков – Лужков на думских выборах 1999 г., и Борис Березовский, слишком активно намекавший на свой якобы решающий вклад в возвышение Путина и успешную раскрутку «Единства». Оба олигарха казались живыми символами ушедшей эпохи, и их изгнание за пределы России должно было убедительно продемонстрировать наступление совсем других времен. Основным итогом первого раунда борьбы с олигархами стало возвращение под контроль Кремля ключевых медиаактивов, которые и Березовский, и Гусинский использовали в качестве мощнейшего инструмента укрепления своего влияния и экспансии подконтрольных им бизнес-империй.
Хотя вынужденное изменение редакционной политики телеканала НТВ и других СМИ, ранее входивших в медиахолдинг Владимира Гусинского, вызвало серьезные опасения за судьбу свободы слова и свободы печати в России, сам выход нового лидера страны из-под опеки олигархических группировок в полной мере отвечал общественному запросу. Никаких намерений осуществить комплексный пересмотр итогов приватизации власть не демонстрировала; более того, в случае принятия бизнесом новых правил игры она становилась основным гарантом сохранения той структуры собственности, которая сложилась к концу 1990-х годов. После отъезда из России Бориса Березовского этот негласный пакт был принят почти всеми бизнес-структурами. Исключением оказался ЮКОС Михаила Ходорковского.
Вызов со стороны Ходорковского носил системный характер и потому рассматривался Владимиром Путиным и его окружением как значительно более серьезная угроза, чем претензии Березовского и Гусинского на политическое влияние. Масштаб и направленность вызова на фундаментальные политико-экономические изменения не отрицают и убежденные сторонники Михаила Ходорковского:
«Усилия акционеров ЮКОСа в начале 2003 г. можно сложить в некоторую общую картину: они атакуют коррупцию, они выводят крупнейшую нефтяную компанию из-под контроля государства, они финансируют оппозицию, они воспитывают новое поколение свободных граждан, они развивают гуманитарную науку – у них, кажется, есть какой-то бизнес-план для России. Еще немного, и Россия выйдет из-под личного контроля президента Путина, станет совсем западной страной. В некотором смысле это действительно заговор, направленный на смену общественного строя. И глупо же думать, что Кремль не замечал такого заговора» [Панюшкин 2006: 21].
По всей видимости, решающим мотивом решения власти о демонтаже бизнес-империи Ходорковского стало то обстоятельство, что вслед за завершением сделки с Романом Абрамовичем о слиянии ЮКОСа и Сибнефти (апрель 2003 г.) начались переговоры о продаже блокирующего пакета акций объединенной компании с ChevronTexaco и ExxonMobil. Успех переговоров означал переход бизнес-империи Ходорковского в высшую лигу транснациональных корпораций, а сам ее хозяин, войдя в ареопаг глобальной предпринимательской элиты, становился для российской власти практически неуязвимым. Утрата политического и юридического контроля со стороны Кремля над важнейшим активом российской нефтедобывающей отрасли могла означать не просто резкое усиление альтернативного центра влияния на экономику и политику, но пересмотр самой формулы неопатримониального капитализма. Успех проекта Ходорковского должен был открыть шлюзы конвертации собственности в политическую власть, а последней – в новую собственность. Предполагать, что вся эта грандиозная сделка задумывалась Ходорковским ради того, чтобы навсегда покончить с патримониальными отношениями, коррупцией и специфическим инструментарием российского бизнеса 1990-х годов, оснований, как минимум, недостаточно.
К осени 2003 г., когда противостояние Кремля и ЮКОСа завершилось арестом Михаила Ходорковского и Платона Лебедева, обнаружилось, что безупречных правовых инструментов для завершения этой борьбы у власти уже не осталось. О том, насколько мощную юридическую линию обороны выстроил ЮКОС, свидетельствуют и многомиллиардные иски, предъявленные России его акционерами. Очевидная политическая подоплека приговора Михаилу Ходорковскому и Платону Лебедеву делала неизбежным его восприятие российскими гражданами в зависимости от их политических предпочтений. Во многих случаях криминальная составляющая «дела ЮКОСа» оказывалась полностью за пределами рамок, в которых сторонники тех или иных политических позиций были готовы рассматривать противостояние Путина и Ходорковского.
Согласно широко распространенной оценке, «дело ЮКОСа» стало важнейшим событием двух первых сроков президентства Владимира Путина. Во многих отношениях оно в самом деле может рассматриваться как основной водораздел. В частности, последствия ареста Ходорковского, банкротства ЮКОСа и использования виртуальной компании «Байкалфинансгруп» для перераспределения основных юкосовских активов имели большое значение с точки зрения отношений между Россией и Западом. Разумеется, причина возникшей напряженности состояла вовсе не в том, что Кремль отправил в заключение деятеля, якобы предлагавшего российскому народу демократическую альтернативу. Разгромив бизнес-империю Ходорковского, Владимир Путин обозначил границы проникновения транснационального и американского капитала в ключевой сектор российской экономики. Демонстрация того, что основным распорядителем собственности в России остается российская власть, означала также, что во внешних сношениях Москва будет решительно претендовать на равноправное партнерство. К тому же «дело ЮКОСа» совпало с твердым дипломатическим оппонированием Москвы американскому вторжению в Ирак. С этого момента возможность полноценной интеграции России в американоцентричную систему глобального управления, которая достаточно серьезно обсуждалась в первые полтора-два года после террористических атак 11 сентября 2001 г. [см., напр.: Никонов 2002], перестала рассматриваться ведущими мировыми игроками в качестве актуальной опции.
Дело Ходорковского и Лебедева стало серьезной развилкой и для российской либеральной общественности. Еще в 1999 г. избирательный блок Союз правых сил, принявший эстафету представительства либеральной идеологии у Демократического выбора России, предпринял активные и небезуспешные усилия, чтобы присоединиться к будущей путинской коалиции победителей. Одобряя возобновление военных действий в Чечне, лидеры СПС чаяли увидеть в Путине нового Пиночета1, который не только подавит сепаратизм, но и сломит внутреннее сопротивление неолиберальному экономическому курсу. В результате СПС преодолел 5%-ный барьер и сформировал собственную фракцию в Государственной думе. Однако наличие в правительстве деятелей либерального толка, готовых после внесения определенных корректив продолжать линию гайдаровских реформ, ни в коей мере не было связано с электоральными достижениями СПС. На выборах 2003 г. для присоединения к коалиции победителей было уже недостаточно селективной поддержки действий власти – требовалось сформулировать свое отношение ко всем значимым аспектам ее политики, включая и кампанию против ЮКОСа. Нужно было отмежеваться от Ходорковского и, пусть с оговорками, поддержать Путина, либо, напротив, сделать низвергнутого олигарха своим знаменем и решительно порвать с существующим режимом. Руководство СПС не решилось ни на то, ни на другое, хотя под давлением оппозиционного информационного мэйнстрима и было вынуждено осудить действия власти в отношении высшего менеджмента ЮКОСа.