Пусть бы всегда сидела в ногах у него преданная Дуниат, напряженно шевеля губами, считала стежки и лепетала свои вековечно-успокоительные домашние, женские пустяки. И пусть бы сгинули навеки, пропали из памяти последние лихорадочные годы, проведенные в Петербурге! Навеки забыть бы ему ту, другую, светловолосую, с леденисто-синими глазами петербургскую любовницу, Анну Ивановну Шведе! Это она прислала ему сюда, в тихую Арабынь, Рувима Абрамовича Гинцбурга, а тот расстелил перед Темирканом карту Кавказа. И на этой карте от богатых, окруженных пшеницей казачьих станиц, с их мельницами и элеваторами, через коричневые и белые хребты к синеве Черного моря прочертил Гинцбург красным карандашом жирную черту железной дороги и посулил неисчислимые богатства Темиркану.
Но железная дорога уже строилась, и нарядные дачные дома точно по волшебству возникли за осень и зиму на батыжевской земле. Давно ли оттуда слышны были то упругие звуки ударов ракетки о теннисный мяч, то звонкий стук крокетных молотков вперемежку с крикливыми, возбужденными голосами играющих… Давно ли банкир ван Андрихем, о котором даже Рувим Абрамович говорил благоговейным шепотом, весь иссохший, угловато-механический, со своей тростью похожий на треножник фотоаппарата и все же внушительный, в необычном для Арабыни в пеструю клетку костюме, прогуливался под руку со светловолосой Анной Ивановной по желтым дорожкам своего сада или же по тихим улицам Арабыни…
Темиркан при первом знакомстве принял почему-то Анну Ивановну за придворную даму. А когда она стала его любовницей, она сама просто и грубо сказала ему, что живет на содержании банкира ван Андрихема - светловолосая дочь петербургской прачки, не знающая своего отца. Как все это оскорбительно и непонятно чуждо! И пусть бы все это исчезло, как наваждение, и опять вернулся дедовский мир, простая и ясная жизнь.
И Темиркану пришло в голову, что он сразу бы выздоровел, если бы лежал не в этой огромной светлой комнате, на кровати с пружинной, при малейшем движении надоедливо звенящей сеткой, а в старом, теперь уже разрушенном батыжевском доме, пропахшем кожей и кислым молоком, на бесшумно покачивающейся, подвешенной к потолку широкой софе.
С начала восстания на пастбищах, оставив короткую и торопливую записку, исчезла из Арабыни Анна Ивановна.
Широкие окна ее дачи скрыты ставнями, и замок висит на воротах.
Исчезла она - исчез ван Андрихем. И почему-то не появляется в Арабыни Рувим Абрамович Гинцбург. Не едет и не пишет.
3
Гинцбург приехал тогда, когда Темиркан совсем перестал ждать его. В доме неожиданно поднялась суета, стук дверей, громкие голоса, и сам Гинцбург, большой, плотный, в зеленовато-сером тонком, на голубой шелковой подкладке летнем пальто, вошел в комнату, снял шляпу и, вытирая, пот, выступивший на его внушительно лысеющей голове, вяло и доброжелательно улыбаясь, протянул свою белую руку Темиркану. Взглядом нашел стул и сел, не дожидаясь приглашения.
- В Петербурге - дождь, в Москве - снег, от Харькова до Ростова - тоже дождь; а как проснулся возле Минеральных Вод - от окна не отходил, такое солнце, ай-ай-ай!.. - говорил он поощрительно. - И как же это, ваше сиятельство, при такой погоде болеть? Вставать надо, охотиться. На медведей. А? - игриво усмехаясь, говорил Гинцбург. - Как в прошлом году охотились, а?
- Чтобы потешить дорогого гостя, хоть сейчас встану - и на коня, - хрипло сказал Темиркан.
Гинцбург оглядел его своим взвешивающим взглядом и, покачав головой, вздохнул.
Смуглота Темиркана приобрела зеленоватый оттенок, и кошачий склад лица обозначился еще резче. Темно-красные, почти черные губы между крючковатым носом и маленьким выдающимся вперед подбородком, впавшие щеки, лихорадочный блеск в продолговатых, косо прорезанных глазах - все говорило об изнуряющей болезни, - какая уж охота на медведей! Гинцбург, качая головой и вздыхая, взял со стола, возле изголовья Темиркановой постели, бутылку, понюхал и с отвращением поморщился.
- Что это? - спросил он.
- Лекарство, - с усилием улыбаясь, ответил Темиркан.
- Лекарство? - недоуменно переспросил Рувим Абрамович. - Нет… - Он повертел бутылку - этикетки на ней не было. - Лекарства так не пахнут.
- Ваши не пахнут, а наши пахнут, - ответил Темиркан. - Это хорошее лекарство. Чеснок на водке настаиваем, от лихорадки хорошо помогает.
- По вас что-то не заметно, - вздохнув, сказал Гинцбург и подошел к окну.
Темиркан с неприязнью и надеждой смотрел на его большую, округло-жирную, туго обтянутую тонким пальто спину. Этот по всем своим привычкам чуждый и во многом смешной и даже достойный презрения человек мог бы сразу исцелить его! Ведь в чужом и странном мире акций, договоров, векселей и куртажей Темиркан послушно шел за Гинцбургом. Так почему же он сейчас молчит, словно что-то скрывает?
Темиркана не обманывало его болезненно обостренное чутье. Гинцбург не счел нужным сказать Темиркану о том, что в Арабыни он проездом и что направляется он сейчас в Тифлис. Сложная комбинация с постройкой железной дороги и с обществом "Транслевантина", в которую он запутал Темиркана, на сегодняшний день большого интереса для Гинцбурга не представляла. Но и Тифлис, может быть самый поэтический из городов империи, сам по себе совсем не интересовал его. В Тифлисе намечена была встреча с Леоном Манташевым, представителем могущественной фирмы, раскинувшей свои предприятия от Баку до Батума. Бакинская, легко превращающаяся в золото жирная нефть - вот к чему приковано было сейчас внимание Гинцбурга. Но, следуя своим правилам действовать по возможности тайно, он подползал к бакинской нефти с подветренной стороны, из Тифлиса, от Манташева, который должен был за него ухватиться, так как знал, что Гинцбург связан с ван Андрихемом, а за ван Андрихемом стоит могучая англо-голландская нефтяная держава "Роял Деч Шелл"… Рувим Абрамович чуял, что Леон Манташев будет сговорчив, вынужден стать сговорчивым: он знал дела его фирмы лучше самого Манташева. Здесь требовалось посредничество, кредитная гарантия - ее Манташев может получить только ценой перераспределения акций, - не малая толика может попасть тогда в сейф к Рувиму Абрамовичу. Да что акции! Один только куртаж от предстоящей сделки не меньше чем на двадцать пять процентов увеличит текущий счет Гинцбурга в лондонском Сити. Чистое золото, деньги, - "дзэнги", как он произносил.
- Тихо… очень уж тихо тут у вас, - глядя в окно, сказал Гинцбург, и Темиркан почувствовал себя так, как будто он виноват в этой арабынской тишине.
- Что ж, притихли наши люди, - ответил Темиркан жестко. - Послушали, как пушки палят, и притихли.
- Да, палили громко. До самого Парижа эхо докатилось.
Темиркан вдруг почувствовал, что Гинцбург словно в чем-то обвиняет его.
- До Парижа? - переспросил он, чувствуя в словах Гинцбурга какой-то скрытый смысл.
Взглянув в лицо Темиркана, теперь уже откровенно недоумевающее, Рувим Абрамович успокоительно добавил:
- Я вам сейчас все объясню, ваше сиятельство. Ведь живущие за границей русские революционеры внимательно следят за каждым шагом царского правительства. Они издают там свои газеты, журналы. И вот в нескольких таких изданиях появились сообщения, в которых весьма эффектно описана вся здешняя экзекуция. Французские газеты в погоне за сенсацией перепечатывают эти сообщения, добавляя и то, чего не было… Получается, что на Кавказе идет форменная война, с применением артиллерии. Газеты эти попадают в руки держателям наших акций, а их во Франции довольно много. Ну, одни не обращают внимания, а другие, у кого нервы послабее, думают: "Лучше я продам эту "Транслевантину", пока она еще в цене". Акцию, скажем, он приобрел за двадцать пять франков; потом изо дня в день стоимость ее повышалась и дошла до тридцати франков, - это приятно, а?.. Держатель идет на биржу, продает акцию, кладет в карман пять франков прибыли - неплохо как будто бы?.. Но так делает и второй и третий держатель, и цена акций двинулась вниз - двадцать девять, двадцать восемь, двадцать шесть, двадцать четыре. Это уже неприятно - и все большее и большее число держателей наших акций думают: "А может быть, лучше освободиться от этой ненадежной "Транслевантины"?" Они идут на биржу и хотят продать акции хотя бы за двадцать четыре… Но спроса на "Транслевантину" уже нет, цена ее все стремительнее летит вниз… Это крах, не правда ли? - спросил Гинцбург, глядя в явно обеспокоенное лицо Темиркана. - Но нет! - и Рувим Абрамович торжествующе поднял свой толстый белый палец с блестящим розовым, аккуратно обстриженным ногтем. - Нет, нет! Существует Англо-Нидерландский банк, тот самый, который держит основной пакет наших акций. Ему невыгодна наша гибель, и он по пониженной стоимости скупает наши акции.
- Значит, все благополучно? - с облегчением спросил Темиркан и почувствовал, что кровь прихлынула к щекам.