Активный деятель левого республиканского движения, депутат парламента от партии республиканцев на протяжении более чем десяти лет, страстный публицист, Бласко Ибаньес прожил жизнь, полную превратностей, резких поворотов судьбы и тяжких испытаний. «Начиная с 1891 года моя жизнь была полна всяких происшествий: нередко я участвовал в опасных заговорах и пропагандистских поездках, митингах и судебных процессах,- вспоминал писатель.-…Значительную часть времени – дни, недели, месяцы – я провел в тюрьме. Могу сказать с уверенностью, что треть этого героического периода в моей жизни я либо находился в заключении, либо спасался бегством за границу. Меня арестовывали почти тридцать раз». Именно в эти годы – 90-е годы прошлого века и первое десятилетие нашего столетия – появляются его наиболее значительные художественные произведения.
В 1894-1902 годах он публикует несколько романов и сборник рассказов, в которых раскрывает различные стороны быта и жизни родной Валенсии и ее окрестностей. «Валенсианский» цикл произведений Бласко Ибанье-са, среди которых особой известностью пользуется повесть «Хутор» (1898), нередко объявляют регионалистским. Между тем это не так. Хотя на страницах книг Бласко Ибаньеса можно найти немало колоритных картин жизни крестьян и рыбаков Валенсии и не менее живописные описания местной природы, творчество писателя в самой своей основе бесконечно далеко от регионализма. И дело не только в том, что Бласко Ибаньес отнюдь не склонен любоваться патриархальными чертами быта, как это делали регионали-сты. Для областников их «малая родина» значила едва ли не больше, чем «мать-Испания». Между тем Бласко Ибаньес за Валенсией видит Испанию, на хорошо известном ему материале местной жизни он ставит коренные общенациональные проблемы, например, в «Хуторе» – проблему земельной собственности, одну из острейших социальных проблем Испании вплоть до наших дней.
Вот почему естественным продолжением исканий писателя после «валенсианского» цикла стали его социально-тенденциозные романы начала века-«Непрошеный гость» (1904), «Винный склад» (1905) п другие. «Все эти книги я писал искренне и с воодушевлением,- рассказывал Бласко Ибаньес позднее.- Мы только что пережили тогда колониальную катастрофу. Испания оказалась в унизительном положении, и я резко обрушился на некоторые проявления сонного существования нашей страны, полагая, что это может вызвать ответную реакцию». Писатель, однако, не ограничивается лишь показом «сонного существования» Испании; он концентрирует внимание на пробуждении протеста против социальной несправедливости в самых низах общества. Пусть этот протест чаще всего стихиен, пусть рабочие в «Непрошеном госте» или батраки в «Винном складе» движимы скорее инстинктом ненависти, чем ясным пониманием того, кто их враг и друг,- все же писатель одним из первых в испанской литературе пошел дальше филантропического сочувствия обездоленному люду, восславил его грозную силу…
В конце первого десятилетия нашего века Бласко Ибаньес переживает глубокий душевный кризис. Он разочаровывается в парламентской борьбе, решает отойти от активной политической деятельности, заходит в тупик в своих поисках путей преобразования действительности. Это, конечно, не может не сказаться и на его творчестве. Если во многих предшествующих произведениях писателя в центре его внимания стоял народ, поднимающийся на борьбу, хотя бы и стихийную, то теперь Бласко Ибаньес обращается к изображению одинокой человеческой личности. В романах «Нагая маха» (1906), «Кровь и песок» (1908), «Мертвые повелевают» (1909) движущей силой действия становится столкновение одаренного молодого человека с обществом, с господствующими в нем несправедливыми нормами морали ц предрассудками. И в этой борьбе чаще всего герой терпит поражение. Такова судьба и прославленного тореро Хуана Гальярдо, центрального героя романа «Кровь и песок».
Хуан Гальярдо предстает перед читателем на первых страницах романа в зените славы: он – любимец публики, великий тореро, окруженный всеобщим поклонением, совсем как национальный герой. В цирке во время боя быков его с одинаковой горячностью приветствуют зрители теневой стороны, где собираются аристократы, и стороны солнечной, предназначенной для народа попроще. Простые люди особенно гордятся тем, что он вышел из их среды, что совсем недавно он был жалким оборвышем, обитателем ннщих кварталов Севильи.
Еще в детстве у Хуана зреет решение стать тореро. Конечно, были в этом решении и романтическая мечта о подвигах, и юношеское стремление к славе, и желание стать богатым, но в еще большей мере – быть может, не до конца осознанный – протест против жалкой судьбы нищего, уготованной ему от рождения, стремление утвердить себя как личность.
Все это сближает Хуана Гальярдо с другим персонажем романа – Плюмнтасом, который некогда был мирным крестьянином, а теперь стал разбойником и грозой для богачей лишь потому, что разбой оказался единственно возможным для него способом самоутверждения и протеста протип несправедливости, царящей вокруг. Но Бласко Ибаньес убедительно показывает, что вызов, брошенный судьбе и Хуаном и Плюмитасом, в равной мере бесплоден. Всеми отверженный, гибнет от жандармской пули Плюмитас. А вскоре после этого от удара быка на мадридской арене гибнет и Хуан.
Образ Хуана, однако, сложнее, чем образ Плюмитаса. Бросив вызов обществу, в котором бедняк может лишь ценою крови утвердить свое человеческое достоинство, Гальярдо позднее изменяет и самому себе, и своему классу, когда, добившись славы и богатства, он отворачивается от давних и искренних друзей из народа ради того, чтобы войти в «высшее» общество. Не обретя дружбы светских бездельников и негодяев, на которую они вообще не способны, и лишившись уважения людей из народа, Хуан Гальярдо обрекает себя на полное одиночество. И именно это лишает его сил во время последнего выступления на арене. Рассказ о феерической карьере и трагической гибели «звезды корриды» приобретает, таким образом, широкий, обобщающий характер, становясь повествованием о трагической судьбе талантливого человека из народа…
В 1909 году Бласко Ибаньес отправляется за океан, в Южную Америку. Отказавшись от литературных занятий, он несколько лет живет в аргентинской глуши, пытается основать там образцовое агрохозяйство па кооперативных началах. Было в этом порыве и нечто от толстовской тяги к земле, и страстная тоска изверившегося в словах человека по практическому делу. Нужно ли говорить, насколько безнадежной была эта попытка?..
Потерпев неудачу в своих начинаниях, Бласко Ибаньес приезжает вновь в Европу накануне первой мировой войны и возвращается к литературной деятельности. За последние полтора десятилетия жизни он создал почти два десятка романов и многочисленные рассказы – одни лучше, другие хуже. Но теперь уже его творчество оказалось на периферии испанской литературы,- магистральную линию заняли другие, молодые, которым и самый облик писателя, и его романы не могли не казаться чуть-чуть старомодными… Двадцатый век вступал в свои права. Новые времена требовали новых песен…
З. ПЛАВСКИН
ПЕДРО АНТОНИО де АЛАРКОН
Треугольная шляпа
Правдивая повесть о событии, воспетом в романсах и переданном здесь так, как оно произошло
От автора
Не много найдется испанцев, даже среди людей неграмотных и необразованных, которые не знали бы народной побасенки, послужившей основой предлагаемой читателю повести.
Впервые я услышал ее от простого козопаса, никогда не покидавшего глухой деревушки, где он родился. Это был один из тех невежественных поселян, лукавых и насмешливых от природы, которые получили в нашей национальной литературе название пикаро и играют в ней такую важную роль. Всякий раз, когда деревня праздновала чью-нибудь свадьбу, крестины или торжественный приезд господ, пастух должен был придумывать забавные игры и представления, смешить народ, сказывать романсы и сказки. И вот как раз на одном из таких праздников — с тех пор прошла почти целая жизнь, ибо случилось это лет тридцать пять тому назад, — козопас изрядно смутил нашу стыдливость (стыдливость, впрочем, относительную) рассказом в стихах «Коррехидор и мельничиха», или, если хотите, «Мельник и коррехидорша», который ныне мы предлагаем читателю под более возвышенным и философским названием (как того требует величие нашего века) — «Треугольная шляпа».