— Я знаю, что нет, и очень этому рад.
— Почему? — удивилась она.
— Потому что тогда у меня не осталось бы возможности стать вашим личным экскурсоводом. Вы, кажется, говорили мне, что в вас есть немного венгерской крови?
— Да, бабушка моего отца родом оттуда. Мне она приходится прабабушкой.
— Даже одна капля венгерской крови лучше, чем ни одной, — с улыбкой произнес Миклош. — А как была фамилия вашей прабабушки?
— Ракоцль.
— Ракоцли — старинный и очень известный в Венгрии род.
— Я горжусь этим. Папа часто говорит мне, что красноватый отсвет в моих волосах достался мне в наследство от моих венгерских родственников.
Миклош посмотрел на ее волосы.
Казалось, они существовали отдельно от Гизелы и жили собственной жизнью; свои непокорные золотистые локоны она скрепляла заколкой, но они все равно выбивались, и как бы тщательно Гизела ни причесывалась, ей все равно не удавалось справиться с ними.
— Как и все в вас, ваши волосы прекрасны, и других таких нет.
— Мне приятно слышать, что я… не похожа на остальных. Но… в Вене немало красивых женщин.
— Это правда, но я уверен, что вы затмите их всех. Он сказал это таким тоном, словно сам не надеялся это увидеть, и Гизела спросила упавшим голосом:
— Вы… снова… уедете?
— Я не должен был возвращаться.
Она с удивлением посмотрела на него, а он продолжил хриплым голосом:
— О, милая, если вам кажется, что вы поступаете дурно, встречаясь со мною, то что остается сказать мне! Я хотел сделать как лучше, пытался уехать, но все же вернулся, чтобы убедиться в том, что вы мне не приснились и что я целовал ваши губы наяву, а не во сне.
От этих слов у Гизелы бешено забилось сердце, и, крепко сжав руки, чтобы унять дрожь в пальцах, она еле слышно прошептала:
— Почему… то, что… вы делаете… нехорошо?
Последовала пауза, такая долгая, что Гизела болезненно ощутила биение своего сердца, которое было готово выпрыгнуть из груди.
Миклош молчал, и внезапно гнетущую тишину нарушили звуки вальса Иоганна Штрауса.
В противоположном конце сада на террасе разместился небольшой оркестрик: две скрипки, гитара и аккордеон.
С соседних столиков поднялось несколько пар и закружились под звуки музыки.
Гизела рассеянно глядела на них, размышляя над тем, что сказал ей и о чем умолчал Миклош.
Неожиданно он поднялся из-за стола и, взяв Гизелу за руку, стремительно повел ее в сторону террасы.
— Твой первый венский вальс, — произнес он, — будет со мной.
Он улыбнулся и положил руку на ее талию.
— Я… надеюсь, что танцую… достаточно хорошо, — прошептала Гизела.
— Не сомневаюсь в этом, — ответил Миклош. На террасе было еще много свободного места, и
Миклош уверенно повел Гизелу в танце, и чарующие звуки вальса наполнили ее сердце радостью, подобно тому, как золотое игристое вино наполняет хрустальный кубок.
Гизела была счастлива ощущать себя в объятиях Миклоша, а он все быстрее и быстрее кружил ее под ускоряющийся ритм вальса, и ей казалось, что они оторвались от земли и парят в безбрежном пространстве звездного неба.
А когда Миклош склонялся к ней, она видела его губы и со сладкой дрожью вспоминала, как была его пленницей в Венском лесу, как он поцеловал ее…
И внезапно она поняла, что чувство, которое она испытывает к нему, называется любовь.
Он казался ей самым прекрасным мужчиной на свете. И даже больше — между ними существовала странная связь. Неразрывные узы связали их в то мгновение, как они впервые увидели друг друга, но сейчас это чувство усилилось, и музыка вальса стала частью их сердец, поющих в унисон.
Гизела знала, что эта музыка, этот вальс и есть любовь.