Возвращаясь в отель после репетиции, Гизела думала только о том, что ей предстоит вечером.
В отель «Захер» они переехали днем, в перерыве между репетициями. Пол Феррарис прилег отдохнуть и заснул, а Гизела прежде всего позаботилась о том, чтобы он поплотнее пообедал, перед тем как вернуться в театр. Она переговорила с метрдотелем, и тот уверил ее, что такого известного артиста, как Пол Феррарис, обслужат наилучшим образом.
Поднимаясь к себе в номер, Гизела думала, что этот отель все же чересчур фешенебельный. Сказать по правде, она была несколько шокирована, когда отец сообщил ей, что они остановятся именно здесь.
— Неужели это необходимо, папа?
— Из всех венских отелей я предпочитаю «Захер», — твердо ответил он.
Гизела не хотела портить ему настроение предложением остановиться в каком-нибудь недорогом пансионе.
Отель, который находился как раз напротив Дома оперы, произвел на Гизелу сильное впечатление своими objects d'arts: великолепными полотнами, скульптурами и барельефами. Он скорее напоминал частные апартаменты, нежели гостиницу.
Когда они приехали, их встретили с утонченной вежливостью, которая, как успела заметить Гизела, была неотъемлемой чертой всех жителей Вены.
Ни в одной стране Гизела не встречала такой изысканности в манерах не только у аристократов, но и у людей более низких сословий.
Портье, получив небольшие чаевые, благодарил ее: «Целую ваши ручки». Извозчик, который вез их с отцом в театр, сказал Гизеле: «Кланяюсь прелестной даме в ножки, которые столь грациозны».
Все это придавало Вене очарование, свойственное только ей. Гизела сгорала от нетерпения получше познакомиться с городом и увидеть как можно больше.
— Моя дорогая, — говорил ей отец, — как только кончатся репетиции и мне нужно будет ездить в театр только по вечерам, я покажу тебе свои любимые закоулки и открою подлинную романтику этого города.
И он улыбался, полагая, что это именно то, о чем его дочь мечтает. А Гизела виновато думала о том, что скажет отец, узнав, что к ней уже пришла романтика, только совершенно другим путем.
Она едва дождалась конца репетиции. Ей казалось, что часы слишком медленно отсчитывают время. Наконец режиссер произнес:
— На сегодня достаточно, господа. Все играли замечательно, но многое еще предстоит сделать. Завтра в десять утра, и прошу вас, будьте любезны, не опаздывайте, иначе я утоплюсь в Дунае.
Музыканты, смеясь и переговариваясь, ушли за кулисы. Гизела, как велел ей отец, осталась в ложе, ожидая, когда он зайдет за ней.
Артисты, как правило, уходили со служебного входа, но Феррарис договорился с управляющим, чтобы фиакр, который должен был отвезти его и Гизелу в отель, подали к главному входу. Фиакр оказался очаровательным крохотным экипажем, запряженным двумя лошадьми и состоящим как бы из двух колясок, соединенных между собой скошенным верхом. Гизела никогда таких не видала.
Они с отцом сели лицом друг к другу, и лошади зацокали копытами по ярко освещенным улицам Вены.
— Сегодня была удачная репетиция, — с удовлетворением произнес Пол Феррарис.
— Папа, вы играли великолепно, — сказала Гизела не покривив душой.
— Я вновь окунаюсь в здешнюю атмосферу, — ответил Феррарис. — Вена меня вдохновляет — как вдохновляла она многих музыкантов прошлого, и мне кажется, что они незримо присутствуют рядом со мной, то поощряя меня, а то критикуя.
Гизела засмеялась:
— Звучит как-то пугающе. Не могу себе представить Гайдна или Глюка, которые говорят вам: «Сыграйте-ка это иначе!» Или Моцарта и Бетховена, которым не нравится, как вы исполняете их произведения.
— С другой стороны, им может показаться, что я их слегка приукрасил.
— Вы становитесь тщеславным, папа. Наверное, вам делают слишком много комплиментов.
— Я радуюсь каждому.