Ткачев Андрей - Духовная жизнь. Первая ступень: Воцерковление стр 3.

Признаться, назвать свой грех, отдать приобретенное злодеянием надо, но от нас ожидается нечто большее – потерпеть себя самого и дождаться милости Божией.

Отдай кровь, прими дух

Покаяние и исправление могут отстоять друг от друга далеко. Сразу исправиться не получится.

Я прихожу к Богу как к Судье, принося Ему плач и жалобу на самого себя, а Он ее принимает, рассматривает, и я жду решения. Я делаю все свое, человеческое. Если долги надо раздать – раздаю, простить нужно – прощаю. Бросил я, допустим, жену – начинаю платить алименты, которых раньше, может быть, не платил. Если и еще что-то нужно – делаю. Но когда я все, что мог, сделал, я все-таки продолжаю ждать ответа Судии.

Человек должен открыться милости Божией. Ему следует, образно говоря, с терпением и плачем сесть у порога своего дома и ждать, пока придет письмо от Царя, гласящее: «Вставай, переодевайся, снимай рубище, надевай светлую одежду, иди к Царю – ты прощен!»

Но до этого ты все-таки должен сделать все, что в твоих человеческих силах, чтобы искупить грех и не грешить больше. Иначе нет смысла даже просить о прощении. Как ты будешь говорить: «Прости меня за блуд», сам продолжая жить в блуде? Это звучит несерьезно и даже нагло.

Может быть иное. Человек скажет: «Я продолжаю грешить, потому что не в моих силах избавиться от этого греха. Я его признал и исповедал, от меня больше ничего не зависит». В принципе да. Это тоже принимается. Но все ли ты сделал, чтобы не продолжать грешить? Как апостол Павел спрашивает: «До крови ли вы подвизались против греха?» Нет ли чего-то, что ты не сделал? Человек должен сделать все, что в его силах, исчерпаться до дна. В чем величие святых? Они исчерпали все свои силы в борьбе с грехом и остались как пустой колодец, как пустая штольня, в которой уже нет угля.

«Отдай кровь, прими дух», – так говорят монахи. Или еще апостол Павел говорит: «Уже не я живу, но живет во мне Христос». Хотя руками апостола и силой его слова творятся чудеса, и даже одежды Павловы кладут на бесноватых, и бес выходит. Но Павел не гордится. В нем уже нет места для гордости, потому что чудо творит Христос, а не апостол. А самого Павла уже как бы нет. Это, очевидно, и есть тайна святости.

Если взять самую близкую аналогию такому забвению себя из жизни человеческой, то это жизнь матери. Женщина, пока носит младенца, кормит и растит его во чреве, отдавая ему физически, через кровь, кальций, белки, углеводы. Родится ребенок – она начинает отдавать ему молоко, свою заботу, силы, время. Представим себе многодетную маму, у которой десять детей. Ведь с появлением каждого ребеночка она снова и снова отдает себя ему, хлопочет, нервничает, ночи не спит. Ее уже нет, она растворена в своих детях. И чем их больше, тем меньше ее. Мать живет их заботами, их нуждами, думает о каждом, каждого помнит, за каждого переживает. Где она есть?

Непонятно. Это самая близкая аналогия к исчерпанию себя святыми.

Или, скажем, хороший начальник большого предприятия (хотя в жизни такое бывает не часто) за все переживает – за каждый цех, за каждое направление производства, за каждого рабочего, бухгалтера, за каждый лист бумаги или железную болванку, за все зарплаты и отпуска, за все поставки. Он бегает, спрашивает, сражается, как тигр, в министерстве за свое предприятие, защищает своих, вникает в конфликты коллектива, отказывается от отпуска, вероятно, попадает в больницу, у него из-за этого ломается и семейная жизнь… Когда он вникает во все, то в принципе его нет. И потом этот начальник умрет, его похоронят и забудут через год. Вот такая «мирская» святость.

Это нормальный христианский путь, это путь Христа. Кому Христос нужен, на самом деле? Зачем вообще нужно было Сыну Божьему приходить в этот падший мир, демонами оккупированный? А Он пришел. Родился как человек, жил здесь и умер от рук тех, к кому пришел.

О святой решимости

Слово Божие, которое одних людей понуждает оставить все, всю свою жизнь истратить ради Бога и тем достигнуть святости, другого человека зачастую совершенно не трогает, не поражает. Почему?

Здесь важны, мне кажется, две начальные причины: кто слушает слово и кто его произносит. В Евангелии звучит голос Христа, но вместе с тем очень важно, кто именно эти евангельские слова произносит и кто их слушает. Антоний Великий, еще будучи юношей, на попечении которого была малолетняя сестра, зашел в очередной раз в церковь (где был до этого уже много раз) и вдруг услышал евангельские слова: «Раздай все и следуй за мной!»Он слышал эти слова и раньше, но в этот раз они поразили его, дошли до глубины сердца. Будущий основоположник монашеского жития вышел из церкви, устроил сестру к добрым людям и удалился в пустыню. Мы не знаем, кто именно, какой священник прочел эти слова Евангелия. Я думаю, что все-таки кто-то особенный, кто-то очень интересный. И наверняка он читал с чувством, с пониманием того, что за слова произносит.

Обычно такие вещи не принимаются во внимание. Но вот еще пример: мы читаем в житии Матроны Московской, что, когда ее крестили, было некое благоухание, и старенький священник сказал: «Я крестил очень много детей, но такого еще никогда не видел. Наверное, этот ребенок Богом отмечен». Будучи, видимо, по-настоящему хорошим священником, он ощутил, понял нечто.

Я хочу сказать, что важно, кто доносит до тебя слова, учение, кто совершает богослужение. В один храм ты зайдешь на службу и ничего не почувствуешь, потому что важно не просто, что ты пришел в церковь, важно и то, как там служат.

Но все остальное зависит от тебя.

Если бы в той церкви, куда зашел Антоний, диакон читал кое-как или если бы священник опоздал на службу или второпях служил ее, спеша на какую-то требу, вероятно, изменения души этого юноши и не произошло бы. Множество людей не слышат каких-то важных слов на службе из-за того, что не были эти слова произнесены должным образом, с должной глубиной и пониманием их. И если у нас есть опыт, подобный опыту Антония Великого, то мы должны знать, что это случилось в том числе и благодаря благоговейно произнесенному слову Божию.

Я могу, например, сказать, что почти все евангельские зачала, которые мы читаем в течение года, я знаю наизусть. Но бывает, во время богослужения я их слышу впервые, а бывает – вообще не слышу, заставляю себя их вспомнить. И это очень сильно зависит от общего состояния молящихся и вообще от атмосферы в храме. Зависит и от того, кто читает, как читает, почему читает и чувствует ли сам, что читает. Ведь если сам чтец не слышит и не понимает, что он читает, то и слова его не забиваются, как гвозди, в слушающих. Хотя, повторюсь, все остальное – 80–90 % — работа самого слушающего человека.

Литургия делится на литургию слова и литургию верных. На Литургии верных совершается Евхаристия, поется Херувимская, Символ веры, дается братское целование, потом приносится Бескровная Жертва и совершается причащение. Это – Литургия верных. А все, что до нее – пение псалмов, чтение Апостола и Евангелия, проповедь, поминание живых и усопших, молитва об оглашенных, – это литургия слова. Литургия слова у нас унижена. К ней относятся невнимательно. У нас люди могут прийти к концу литургии слова, например к чтению Евангелия. Спросите у выходящих из храма, что читали сегодня из Посланий апостолов? Почти никто и не ответит – в основном не то что не услышали или не разобрали текст, а не слушали вообще, не считая для себя это обязательным. Это столетние застаревшие болезни церковной жизни.